Неделю спустя

Я чувствую, как тепло Д'Олобелль проникает мне в кровь, едва за деревьями показываются его готические башенки. Это место действует на меня как бальзам, мгновенно смывая весь стресс, накопившийся за недели выпускных экзаменов и суеты вокруг дипломов. Солнце слепит, отражаясь в арочных окнах усадьбы; на секунду оно прячется за узловатыми, перекрученными стволами вековых дубов, а мгновение спустя усадьба вырастает передо мной вновь — еще больше и величественнее, чем прежде. Чистая магия.

Рука Хьюго лежит на моем колене. Мы вдвоем подпеваем радио, и наши голоса вылетают из открытых окон его «Рейндж Ровера», нарушая покой безлюдных проселочных дорог. Я перевожу на него взгляд, любуясь линией его челюсти, сексуальной складкой на хмуром лбу, пока он сосредоточен на трассе, и золотистым загаром на покрытых легкими веснушками руках. Заметив мой хищный взгляд, он ласково трет мое обнаженное колено большим пальцем, выписывая узоры на разгоряченной коже.

— Нравится то, что видишь, крошка? — он наклоняется ко мне и быстро целует в макушку.

В этот момент сзади нагоняет старый «Джип» Тима.

— Придержи очки, малышка, — бросает Хьюго и утапливает педаль газа в пол.

Машина резко рвется вперед, из-под колес летит гравий. Я зажмуриваюсь из-за ослепляющего солнечного света, вспыхивающего стробоскопом сквозь мелькающие за окном деревья.

— Поцелуй мой бампер, Тимми! — орет Хьюго в окно.

— Я УЖЕ ПРИСТРОИЛСЯ К ТЕБЕ СЗАДИ, ДОРОГОЙ! — истошно вопит Тим в ответ.

— Черт, — ругается Хьюго, переключая передачу.

Я открываю глаза. Передний бампер Тима уже поравнялся с нашим задним. Хьюго начинает закладывать виражи по извилистой дороге, из-за чего меня швыряет по салону как тряпичную куклу, но он делает всё, чтобы не дать Тиму обойти нас. Тим упрям, но Хьюго просто обожает побеждать.

Мы приближаемся к такому крутому повороту, что обочина здесь уходит вверх крутым откосом — явный след от машин, которые вылетали с трассы до нас. Я слышу, как Джесс из соседней машины истошно орет на Тима, требуя сбросить скорость, а СиСи пытается воззвать к его разуму. Но Тим, наплевав на здравый смысл, в самом узком месте дороги решает пойти ва-банк. Его «Джип» взлетает на насыпь, едва ли не балансируя на двух колесах, и ровняется с нами. Нам приходится повторить этот трюк и заехать на противоположный откос, накренившись под тем же углом. Я мертвой хваткой вцепляюсь в дверную ручку и приборную панель, встречаясь взглядом с Джесс — она в соседней машине делает то же самое. Мы обмениваемся полными ужаса взглядами.

— Хагс5 … — зову я, но мой голос звучит так тихо, что я не уверена, услышал ли он меня вообще, не говоря уже о том, чтобы отреагировать. Но он, конечно же, реагирует, ведь с Хьюго я в полной безопасности. Благоразумие берет верх, и он притормаживает. «Рейндж Ровер» плавно возвращается на все четыре колеса.

— ПОКА, СОСУНКИ!! — вопит Тим, на полной скорости улетая в облаке пыли к кованым воротам Д'Олобелль и победно вскидывая средний палец к синему небу.

— А-а-а, пускай порадуется, — выдыхаю я, испытывая колоссальное облегчение от того, что мы вообще выжили. — Всё равно без меня он внутрь не попадет.

— Он до сих пор бесится, что это не он провернул фокус с головами на выпускном, — ворчит Хьюго.

Вскоре после того, как эти головы упали, все вокруг начали ржать, решив, что это чей-то розыгрыш. Тим тогда быстро сориентировался и объявил, что так оригинально презентовали тему вечеринки — «Расчленение». С тех пор вся школа только и трубит о том, как это было гениально и культово, пока мы сами пытаемся докопаться, кто за этим стоял и что это, черт возьми, значило.

— Я до сих пор не догоняю, как они умудрились протащить их в вертолет, — говорит Хьюго. — О его прилете знали только мы! О господи, глянь… детишки снова ссорятся. Ты совсем не паришься, что Джесс в один прекрасный день просто прикончит Тима?

— Не-а, она же веган, — отзываюсь я.

Головокружительный адреналин от безумной гонки начинает спадать, по мере того как мы приближаемся к парадному въезду в Д'Олобелль.

— Она принципиально не убивает животных.

Впереди нас в считаных дюймах от массивных ворот со скрипом затормозил «Джип». К тому моменту как мы подъезжаем ближе, мы уже достаточно долго прислушиваемся к этому ору, чтобы понять, в чем дело. Как обычно, Джесс и СиСи пытаются спасти Тима от самого себя.

— Я говорю лишь о том, что, если мы сдадим назад и хорошенько разгонимся, я смогу вынести эти ворота в стиле крутого боевика. Протаранить их и проехать прямо насквозь! — протестует Тим. — Данная крошка создана для бездорожья. Давайте дадим ей шанс исполнить свое предназначение!

— А я говорю лишь о том, — резонно возражает СиСи, — что это наше последнее лето перед университетом. А не последнее лето вообще в жизни. Давай просто подождем две минуты, и мы все сможем насладиться каникулами без поездки в реанимацию. Гипс на всё тело мне как-то не к лицу.

Будучи самым здравомыслящим человеком из всех, кого я знаю (не считая меня самой), СиСи частенько оказывалась той, кому приходилось отговаривать Тима от его наиболее опасных идей. Джесс в таких ситуациях обычно просто орала на него.

— Меня сейчас стошнит, — запричитала Джесс, слегка позеленев.

Тим лишь посмеялся над ней, и это стало для нее отличным стимулом. Она тут же перемахнула с заднего сиденья в режиме берсерка.

— АЙ! ОЙ!! ПРЕКРАТИ МЕНЯ ЛУПИТЬ! — завопил Тим. — СиСи! Уйми свою женщину!

СиСи ахнула и театрально прижала руку к горлу:

— Сэр, вы только что сами себя закопали. И ни одна живая душа вам не поможет.

— Мы в глуши. Здесь все водят как сумасшедшие. Правда ведь, Иви? — потребовал поддержки Тим.

— Ну, не до такой же степени, — отозвалась я, выпрыгивая из своего «Рейндж Ровера».

Я направляюсь к возвышающимся воротам — они раза в четыре выше меня — и отдаюсь знакомому чувству собственной крошечности, которое они всегда внушают. На стыке замысловатых кованых узоров красуется фамильный герб с цитатой Беранже:

«Его сердце — подвешенная лютня; стоит тронуть её, и она отзовется».

Сам дом был построен моим пра-пра-пра-пра-пра-пра-прапрадедушкой — иллюзионистом и фокусником Эдгаром Д'Олобелль — еще в 17 веке, так что эти ворота и цитату, должно быть, добавил позже кто-то другой из предков. Мне кажется, что он бы одобрил такой въезд. Для меня это место наполнено глубоким смыслом. Иногда даже слезы наворачиваются на глаза при виде этого герба, когда я представляю, что мое собственное сердце — это подвешенная лютня, которая отзывается лишь тогда, когда я возвращаюсь в Д'Олобелль. Бабушка в шестидесятых даже сделала эту фразу девизом своей Котерии.

Я торжественно вставляю тяжелый ключ в скважину и с огромным усилием проворачиваю его. Попасть в поместье — та еще задача, но в этом весь Д'Олобелль. Чтобы получить его расположение придется потрудиться. Бабушка всегда говорила, что красоту нужно заслужить. Жаль, что мама понимает эти слова слишком буквально и тратит все заработанные папой деньги на пластические операции.

Хьюго выскакивает из машины как раз в тот момент, когда замок наконец щелкает, и мы всем весом наваливаемся на ворота, пока они не поддаются. Со скрежетом скользя по вековому гравию, они кирпичик за кирпичиком открывают перед нами багровую готическую красоту Д'Олобелль.

Не успеваем мы отойти в сторону, как раздается визг шин и из-под колес Тима летит гравий.

— До встречи, придурки! — кричит он сквозь горячий, неподвижный воздух, пока «Джип» несется по подъездной дорожке с потрясенными Джесс и СиСи на пассажирских сиденьях.

Мы смотрим вслед мчащейся между зеленых полосатых лужаек машине. Готова поклясться, я физически чувствую, как Д'Олобелль тяжело вздыхает от того, что кто-то посмел нарушить его многовековой покой.

Пока мы с Хагсом едем вслед за Тимом по полумильной подъездной аллее, я жадно вдыхаю простор раскинувшихся по обе стороны от нас светло и темно-зеленых полос газона. Эту безупречную геометрию лишь изредка нарушают фонтаны, пруды или клумбы с дикими цветами — идея Джесс, чтобы подкормить пчел. Наслаждаюсь ароматом лаванды, которую специально высадили вдоль дороги, чтобы очаровывать гостей Д'Олобелль с самых первых секунд.

Чуть в стороне от дома мне заманчиво подмигивает сверкающий прямоугольник бассейна, врезанный в зеленый ковер лужайки, — освежающее окно посреди удушающей дневной жары. Вокруг него расставлена пляжная мебель в леденцовую полоску с розовыми резными краями, похожая на кукольный набор от «Полли Покет». Бассейн летом — наше самое любимое место во всем поместье.

Впереди снова раздается шуршание гравия: Тим эффектно разворачивает машину волчком, тормозит и одним плавным движением запрыгивает на капот своего «Джипа». Он замирает в позе победителя, покачивая ногами у радиаторной решетки. На нем нет рубашки — только обрезанные джинсовые шорты, белые кеды «Чак Тейлор» и круглые солнцезащитные очки. Слегка растрепанные темные кудрявые волосы рассыпались по голове, а татуировки, которые он набил себе сам, выставлены напоказ. Без лишнего драматизма мы припарковались рядом с ним.

— Что так долго? — сияя, спрашивает Тим. На его лбу блестят мелкие бусинки пота.

— Хозяйка поместья никогда не торопится, — парирую я.

— И не все водят как маньяки, — добавляет Джесс, буквально вываливаясь из «Джипа», а следом за ней выходит СиСи.

Тим зыркнул на нее поверх солнцезащитных очков:

— Могла бы поехать на своей тачке. Но нет, ты решила включить заботу об экологии.

— Я просто не хочу усугублять проблему глобального потепления, которая у нас и так есть, — отозвалась Джесс, обмахиваясь ладонью в этой удушающей тридцатидвухградусной жаре.

— Но при этом ты с радостью позволяешь мне приближать глобальное потепление от твоего имени, — парировал Тим. — Лицемерие, имя тебе — Джессика!

Джесс закатила глаза:

— Придурок, имя тебе — Тимоти!

— Давайте уже зайдем внутрь, имя мне — СиСи, — вздохнула СиСи, подхватила их сумки с заднего сиденья «Джипа» и направилась к массивной, обитой железом входной двери.

Я удивилась, что наш дворецкий до сих пор не вышел нас встречать.

— Бёртон должен быть где-то здесь, — заметила я.

— Поверить не могу, что Бёртон всё еще на ногах, — хмыкнул Хьюго.

— Он казался древним, еще когда нам было по двенадцать. Ему, должно быть, уже восемьдесят миллионов лет. Боже, сколько историй я могу про него рассказать!

— А разве у нас нет законов, запрещающих гонять пенсионеров до смерти? — Тим вопросительно склонил голову, глядя на меня.

— Если бы он не работал, Тим, то выл от тоски, — перебила Джесс. — А скука убивает стариков. Вообще-то, чем больше мы его нагружаем, тем дольше он проживет. Ему же во благо быть постоянно занятым.

Словно по команде, Бёртон бесшумно отворил дверь, возникнув в ее арочном проеме. В своем неизменном костюме и белых перчатках он выглядел таким же опрятным и чопорным, как и всегда.

— БЕ-Е-ЕРТИ! — Джесс бросилась к нему и повисла на дворецком так, что я невольно испугалась, как бы она не переломила его хрупкие кости.

— Как сам, Берти-бу! — ухмыльнулся Тим, протягивая руку для кулачка, который дворецкий, разумеется, проигнорировал.

— Выглядите потрясающе! — улыбнулась СиСи, протягивая руку для рукопожатия, и я с улыбкой наблюдала, как Бёртон вяло ответил на этот жест.

— Привет, Бёртон, — поздоровалась я. — Чемоданы в машине. Джесс и СиСи займут зеленую комнату, Тим — желтую, а мы с Хагсом устроимся в розовой.

— А чего это мне желтую? Разве Тим-Тиму не полагается зеленая комната с джакузи? — надул губы Тим, пока Бёртон направлялся к «Рейндж Роверу».

— В прошлом году ты устроил пожар и сжег весь плющ на балконе зеленой комнаты, — напомнила я.

Тим лишь пожал плечами:

— Готов был поклясться, что это не плющ, а чистая марихуана. Слушайте, век живи — век учись, а зеленая комната лучше всего подходит для траха. Меня не должны наказывать за человеческий фактор. И вообще, по-хорошему, моя комната — это та, где я первым делом оботру свой член обо все подушки, усекли?

Он пулей влетел в дом, а остальные бросились за ним в погоню, отчаянно пытаясь сделать всё, чтобы им не достались Тимовы подушки-хуюшки.

— Ты НЕ НАГРАДИШЬ наши подушки хламидиозом! — кричит ему вслед СиСи.

Я не спеша шагнула в похожую на замок тень Д'Олобелль. Если не считать Бёртона, который жил на территории поместья в доме, подаренном дедушкой за долгую службу, в эти дни Д'Олобелль большую часть времени пустовал. Иногда я задаюсь вопросом: существуют ли этот дом и сам Бёртон вообще, когда нас здесь нет? Мне становится не по себе, когда нас нет рядом и его некому нагружать работой, как заметила Джесс.

Мы начали приезжать сюда на лето три года назад. Папа знал, как сильно я расстроилась, когда застукала его в оружейной с личный помощником, делающим ему минет. И чтобы загладить вину, он разрешил мне привозить сюда друзей на все каникулы, ради компании. Мама после этого испарилась. Ну а кто бы остался? Особенно учитывая, что папа поселил этого своего сосуна в одном из крыльев особняка. Мама уехала на лечебный курорт, чтобы отборные пиявки высосали из нее все токсины, и осталась в полном восторге.

Теперь это наша ежегодная традиция — как лето здесь, так и пиявки в маминой заднице. Собственно, так и зародилась ежегодная летняя вечеринка в Д'Олобелль. Раз уж усадьба в нашем полном распоряжении, почему бы и нет? С каждым годом наши тусовки становились всё масштабнее и круче, но этот год обещает стать самым легендарным. Гости выкладываются по полной. Некоторых персонажей, не знакомых с этикетом, в конце праздника приходится выставлять за ворота под конвоем. Стоит им разок прикоснуться к чему-то столь величественному, как Д'Олобелль, и они начинают цепляться за каждую кроху. Я их не виню. Д'Олобелль — единственное место, где я чувствую себя по-настоящему живой. Кирпичи этого дома — физическая часть меня самой, часть алой крови в моих венах. Даже когда я далеко.

Бёртон месяцами готовится к летнему сезону. Это наполняет его жизнь смыслом в пустые, унылые месяцы межсезонья, когда поместье стоит заброшенным и печальным. Люди судачили, будто в этом году вечеринка станет последней, ведь мы все разъезжаемся по разным университетам. Но я-то знаю, что это не так. Д'Олобелль заставляет тебя возвращаться, как бы далеко ты ни уехал.

Внутри дом выглядел точно так же, как и всегда. Я остановилась в холле, закрыла глаза и глубоко вдохнула уникальный, присущий только Д'Олобелль аромат дыма и лаванды. Когда я снова открыла глаза, пылинки кружились в лучах солнца, словно вечеринка уже началась. Я сбросила сандалии, наслаждаясь прикосновением босых ног к тем самым блестящим коричнево-бежевым каменным плитам, по которым когда-то цокали каблуки моей мамы, когда она только-только узнала об «особом друге» папы.

Тогда она грозилась больше никогда не возвращаться. Разумеется, она вернулась. Мы всегда возвращаемся.

Первым делом я направляюсь к круглому столу из красного дерева в самом центре холла, где теперь обитает бабушка, и ласково глажу её по голове. Перед смертью бабушка Аллегра пожелала, чтобы её прах смешали с золотом и отлили из него большую статую её любимой собаки Милдред, которая скончалась на несколько лет раньше хозяйки. Милдред была жутко слюнявым старым бладхаундом, и теперь её статуя сидит здесь, охраняя входную дверь. Бабушка-собака.

— Привет, бабуль, — шепчу я. — Отлично выглядишь.

— Я отполировал её буквально сегодня утром. Вы в порядке, мадемуазель Иви? — Бёртон бесшумно вырастает за моей спиной с чемоданами в руках.

— Да, спасибо, Бёртон. А вы? — спрашиваю я.

— Как и всегда, мадемуазель Иви, — отвечает дворецкий. — Я подготовил дом к вашему приезду и к визиту ваших гостей. Просто дайте знать, если вам что-нибудь понадобится.

Я иду к гигантской лестнице из темного дерева, которая доминирует над всем просторным холлом, разветвляясь и уходя в противоположные стороны, к разным крыльям особняка. Я чувствую на себе ласковый взгляд Бёртона, пока поднимаюсь по ступеням. Большую часть своих детских каникул я провела, таскаясь за ним хвостом по всему дому в попытках найти хоть какое-то занятие. Он сыграл со мной в прятки больше раз, чем мои собственные родители за всю жизнь.

На обшитых деревом стенах вокруг парадной лестницы висят портреты моих предков — и на них нет ни малейшего намека на уродство, учитывая, сколько денег в свое время отваливали портретистам. Ближе к вершине лестницы висят уже мои фотографии: вот я младенец, вот только учусь ходить, и так всё старше и старше, пока снимки не доходят до меня нынешней. Глядя на них, кажется, будто я действительно на своем месте.

Хотя, по правде говоря, этот дом принадлежит Бёртону или Бабушке-собаке куда больше, чем мне. Я провожу пальцами по фотографиям, которые висят вперемешку с семейными портретами. Бабушка вставила в рамки снимки себя и своей старой Котерии, сделанные во время их летнего отдыха здесь: все в костюмах, все улыбаются в объектив. Она часто рассказывала мне истории об их вечеринках, вечерах живых квестов с расследованием убийств и спектаклях, которые они ставили. Я как-то попыталась поставить пьесу в их честь, но остальные мою идею не поддержали. Тим из-за своей пьянки пропустил все реплики, какие только можно, а Хьюго вообще поленился выучить текст.

На вершине лестницы я уже отчетливо слышу, как Джесс и СиСи жарятся как озабоченные кролики в зеленой комнате. Бабушка умерла именно в этой спальне. Она специально прилетела со своего Сен-Бартелеми, где жила на пенсии, чтобы испустить дух именно в стенах Д'Олобелль. Семейные легенды гласят, что её призрак до сих пор бродит там. Справедливости ради, умерла она за чтением «Пятидесяти оттенков серого», так что её вряд ли шокируют кувыркания моих подруг. Но именно поэтому мы с Хагсом ни за что там не остановимся. Я просто не могу трахаться, думая, что бабуля за нами подглядывает.

— Если вы собираетесь снимать порнуху в моем родовом гнезде, я требую роялти! — кричу я в закрытую дверь, но из желтой комнаты дальше по коридору неожиданно отзывается Тим:

— ОТКУДА ТЫ УЗНАЛА?!

Я пролетаю мимо и направляюсь в левое крыло, где находится розовая комната. Мне хотелось убедиться, что у нас с Хьюго будет немного уединения и личного пространства. Да и розовую комнату я всегда любила больше всего. Отсюда открывается безоговорочно лучший вид на передние лужайки и бассейн.

Я киваю Дейзи — рыцарским доспехам, которые стоят прямо у входа в розовую комнату и охраняют её с самого моего детства. В мои самые одинокие годы, когда я была совсем малюткой, Дейзи заменяла мне воображаемого друга или сестру. Я разговаривала с ней, притворялась, будто мы играем в «замри». Я назвала её в честь Дейзи, подруги из бабушкиной Котерии, которая была художницей и актрисой, специализировавшейся на молчании как форме драматического самовыражения. Она обожала напяливать эти доспехи на пьесах и вечеринках. Бабушка рассказывала, что иногда Дейзи просто влезала в них и пыталась танцевать, если видела, что кому-то нужно поднять настроение.

Я толкаю розовую панельную дверь со столетней латунной ручкой, и меня тут же слепит солнечный свет, струящийся из распахнутых французских окон. Тонкие белые льняные занавески пытаются шуршать от легчайшего дуновения ветерка. Деревянные панели на стенах кажутся еще розовее в лучах палящего предполуденного солнца. В этом весь Д'Олобелль: он без малейших усилий заставляет работать на себя красоту природы.

Я оглядываю кровать с балдахином в поисках Хьюго, но его там нет. Вместо этого я замечаю его снаружи — он развалился на балконном диванчике, рубашка расстегнута, обнажая уже загорелую кожу и татуировку на правой стороне груди — парную, точно такую же, как у Тима. В одной руке у него экземпляр «Тайной истории», в другой — косяк. Я выхожу к нему, на секунду задержав взгляд на раскинувшемся пейзаже: бассейн внизу поблескивает, словно мираж.

— Берти в норме? — спрашивает он, тлеющий косяк прилип к его губе, и лениво убирает волосы с лица.

Я обреченно вздыхаю:

— Берти в порядке. А Джесс и СиСи трахаются в бабушкиной комнате.

Я раздеваюсь до верха от бикини и коротких шорт и ложусь рядом с ним, пристроив голову на его обнаженную грудь; мои волосы рассыпаются по его загорелой коже рыжевато-каштановыми волнами. Прикрывая глаза ладонью от солнца, я наблюдаю, как оранжево разгорается кончик косяка, когда Хьюго затягивается, и легонько обвожу пальцем его пупок — это прикосновение к его мягкой коже кажется мне одним из самых привычных и родных чувств на свете.

— До ужина еще куча времени, — говорю я, перебирая пальцами вверх по его груди. — А из-за этой жары меня так и манит прилечь.

Хьюго затягивается в последний раз и тушит косяк в старинной пепельнице от «Эрмес». В его глазах вспыхивает голодный блеск, когда я присаживаюсь на диване, прикусив большой палец. Он притягивает меня к себе, поднимается с сиденья и одним махом закидывает меня на плечо. Я хихикаю, весело болтая ногами, пока он несет меня обратно в комнату сквозь развевающиеся занавески. В этом теплом розовом тумане он опускает меня на прохладные хлопковые простыни, забирается сверху и пристально смотрит мне в глаза, пока его руки тянутся к пуговице на моих шортах. Он горячий и влажный от пота, мы буквально липнем друг к другу, и когда он целует меня, аромат лаванды врывается в окна, окутывая наши переплетенные тела.

Глава 3

— ДА-А-А!!! — победно кричу я, когда мой потертый красный деревянный шар прокатывается через последние серебряные воротца, с треском врезается в разноцветный колышек и завершает партию.

Шелк моего длинного черного вечернего платья мягко струится по коже, словно вода, пока я прыгаю от радости. В Д'Олобелль начинается золотой час. Желтый вечерний свет заставляет даже старый дремучий лес выглядеть молодым и свежим. На душе сразу становится легче, беззаботнее, спокойнее. Д'Олобелль — наш дом, и я знаю, что мои друзья чувствуют то же самое. С самого момента приезда они стали гораздо более расслабленными.

— Наш победитель в этом году… — начинает Хьюго.

— Как и в каждом божьем году… — со вздохом вставляет СиСи.

— НАСЛЕДНИЦА, У КОТОРОЙ ЕСТЬ ВСЁ! — подхватывает Тим, перекрикивая СиСи.

— И это… Иви Д'Олобелль!

Мои соперники вежливо аплодируют. Хьюго победно вскидывает мою руку к небу, пока Тим делает приличный глоток прямо из горлышка бутылки так называемого «шампанского», которое я откопала в погребе — память об одном лете, когда папа решил побаловаться виноделием. Как выяснилось позже, существовали весьма веские климатические причины, почему игристое вино не производят в графстве Суррей.

— Слава богу, мы наконец-то можем прекратить этот спортивный фарс и пойти ужинать! — заявляет Джесс в своем красном атласном платье, опираясь на молоток для крокета.

— Я умираю с голоду! От физических нагрузок всегда хочется есть. Честно, в этом году игра затянулась. Это было почти так же нудно, как гребаный онлайн-дневник Мадлен.

Тим с ликованием потирает руки:

— Я об этом уже почти позабыл.

— Я так радовалась, когда мы его нашли, — подхватывает Джесс. — А в итоге это оказалось одним из самых больших разочарований в моей жизни.

— Ну, Тим хотя бы сделал его поинтереснее, — замечает СиСи.

Тим тихонько рассмеялся:

— Бедная Мадлен и её затянувшаяся молочница. Кто же знал, что это так завирусится, когда она строчила об этом в своем «дорогом дневнике»?

— Всё из-за этих синтетических тканей, — со вздохом заметила СиСи.

— Пожалуйста, я знаю, что эту молочницу Тим сам же и выдумал, но давайте закроем тему? — поморщилась Джесс, выхватывая бутылку из рук Тима и делая глоток. — Я хочу ужинать.

— СТОЙТЕ! — завопил Тим. — Мы ничего не можем делать, пока Иви официально не откроет сезон!

— Он прав, — согласился Хьюго, вставая рядом с Тимом. — Мы полностью во власти нашей королевы.

Когда мы познакомились с Хьюго в седьмом классе, Тим был одержим им едва ли не больше, чем я. Они словно всю жизнь ждали встречи друг с другом. Две половинки одной медали, как любила говорить мне бабушка.

— Блин, как же мне нравится на тебе это платье, — разглядывая меня, протянула Джесс. — Утащила из маминого гардероба?

— «Алайя», 1995 год, если не ошибаюсь, — отозвалась я, делая пируэт. Мамин архив одежды поистине огромен.

— Оно потрясающее, — прошептал Хьюго, утыкаясь носом мне в ключицу.

— Мы можем уже начать, пока я не помер от голода? — Тим кивнул в сторону выкрашенных в черный цвет французских окон, ведущих в столовую.

По старой летней традиции Д'Олобелль поперек них была натянута лента, которую еще днем приготовил дорогой Бёртон. Сейчас дворецкий как раз протягивал мне комично огромные золотые ножницы.

— Сначала все должны встать на свои места, — скомандовал Хьюго. — Она не может просто искромсать её как дикарка. Она же не супермаркет открывает.

Джесс и СиСи прыснули, пока Тим выстраивал всех в шеренгу. Бёртон почтительно склонил голову, понимая всю торжественность момента. Я шагнула к ленте, расправив плечи.

Хьюго сегодня выглядел чертовски привлекательно в своем выпускном костюме и ярко-красной шелковой бабочке. На его фоне СиСи в своем золотом костюме и светло-голубой рубашке с рюшами смотрелась так, будто уже начала уставать от всех этих мелких ритуалов. Я развела лезвия ножниц.

— Настоящим я официально объявляю летний сезон в Д'Олобелль открытым, — провозгласила я, и ножницы с приятной точностью перерезали ленту.

Все захлопали, а Хьюго с гордостью засиял, глядя на меня. Стоящий рядом с ним Тим выглядел абсолютно счастливым. Он обожал весь этот пафос и церемонии крупных официальных мероприятий.

— СКЛОНИТЕСЬ ПЕРЕД ВАШЕЙ КОРОЛЕВОЙ! — завопил он и застыл в глубоком театральном поклоне.

Хьюго плещет на него папиным псевдо-шампанским. Джесс и СиСи тут же присоединяются. Ответный удар Тима следует незамедлительно: он вовсю трясет бутылку в руке, заливая шипучей пеной всех вокруг без разбора.

Вспышка гениального озарения — и я хватаю садовый шланг, направляя струю ледяной воды сначала на друзей, а затем и на саму себя. Вода приносит долгожданную, спасительную прохладу посреди удушливого сухого вечера. Капли собираются на кончиках темных волос Хьюго, стекают по его лицу, катятся по щекам и застывают крупной бусинкой на верхней губе. Он поворачивается ко мне, убирая со лба промокшие пряди; его белая рубашка вымокла насквозь и стала совершенно прозрачной. Он наклоняется ко мне, и капля воды с его губы приятно холодит мою, когда наши рты встречаются. Хьюго на вкус как паленое шампанское — и новая его порция течет по нашим лицам, когда Тим выливает остатки из бутылки прямо нам на головы.

Хьюго отстраняется от меня, перехватывает шланг и срывается с места в погоню за Тимом. Они с криками несутся через весь газон, а затем, сделав петлю, мчатся обратно к нам, щедро обдавая всех водяной пылью. В полупрозрачном облаке брызг, искрящемся под лучами низкого вечернего солнца, вспыхивает радуга, и СиСи принимается кружить Джесс прямо под каплями. Они хватают меня за руки, и мы втроем вращаемся под струями воды, заходясь от хохота. Как же приятно видеть моих друзей снова такими расслабленными и счастливыми. Для всех нас это был невероятно тяжелый год.

— Кхм, — раздается деликатное покашливание со стороны французских окон.

Мы все, как один, поворачиваемся — мокрые до нитки, с ног до головы. В дверях стоит Бёртон, чинно скрестив перед собой руки в белых перчатках.

— Ужин подан.

Поместье Д'Олобелль, 1 июля 1965 года

Мы на месте! Летний сезон Котерии стартовал с абсолютным блеском. Бёртон был так рад нас видеть. Он накрыл роскошнейший стол — как умеет только он, особенно в такую невыносимую жару. Какая же это глупость — думать, будто здесь, в Д'Олобелль, может скрываться какая-то зловещая сила, когда сегодня весь дом был наполнен радостью, безопасностью и любовью. Находясь здесь, в этом месте, рядом с моим дорогим Руфусом и всеми нашими друзьями, я просто не могу не верить в то, что впереди нас ждет еще множество совместных каникул, и здесь же мы встретим старость. Мне кажется, что всё будет хорошо.