Оглядываясь назад, нам, пожалуй, стоило посчитать дурным знамением то, что на выпускном с неба упали пять голов. Но никому не хотелось портить такой идеальный день.

Я до сих пор помню, как кожу пекло солнце, помню свежий, резкий запах скошенной травы и ромашек в воздухе. До сих пор слышу щелчки затвора: фотограф снимал нас, когда мы выстроились на ступенях из красного кирпича у аббатства Сент-Хильды. Наши белые мантии и академические шапочки буквально светились в желтом летнем свете.

Моя лучшая подруга Джесс стояла рядом. Мы позировали для общего снимка курса, зеркально повторяя улыбки друг друга и корча рожицы, которые репетировали всю жизнь. Зубы Джесс сверкали белизной под стать мантии, а длинные прямые темные волосы отливали глянцевой вороновой чернью на солнце, контрастируя с моими волнистыми рыжевато-каштановыми локонами. В момент, когда затвор фотоаппарата щелкнул вновь, она повернулась ко мне. Её пронзительно-голубые глаза без слов говорили с моими карими — как это бывало тысячи раз с самого нашего рождения, — а в уголках глаз от радости собирались лучики-морщинки. Я была так счастлива стоять рядом с ней в этих выпускных нарядах, что у меня, казалось, вот-вот сведет мышцы лица от улыбки.

Мысль о том, что этот выпускной вообще настанет, долго казалась чем-то немыслимым. Семь лет мы были не разлей вода: бегали по обшитым деревом коридорам Сент-Хильды глубокой ночью, обменивались приглушенным шепотом и хихиканьем, тайком пробирались друг к другу в спальни. Вместе смеялись, вместе плакали, дрочили друг другу под одеялом. Но теперь мы наконец-то сделали это.

Мы с Джесс говорили об этом дне с самого детства. Когда нам было по шесть лет, и мы играли в Барби и «Сильваниан Фэмилис», этот момент казался нам чем-то из области мифов. Мы примеряли мамину одежду и украшения, представляя, как вырастем и будем по-настоящему носить всё это на званые ужины и торжественные приемы. Именно из-за того, что Джесс запуталась в подоле маминого дизайнерского платья от Осси Кларка, у нее на подбородке остался крошечный шрам, который теперь выглядит как ямочка. А я тогда подвернула лодыжку, когда бросилась спасать её от падения. В этом были все мы. Мы всё делили на двоих — и радость, и боль. Так было всегда и так будет впредь. Лучшие подруги, сколько мы себя помнили.

— Скажите «фрумаж»1, сучки! — без предупреждения запрыгнул к нам на спины Тим, влезая в кадр.

От его веса мы едва не полетели кувырком, наши ноги опасно забалансировали на самом краю ступеньки. В последнюю секунду подоспел мой парень Хьюго. Он как раз кому-то увлеченно пересказывал историю недавней победы нашей команды по гребле — разумеется, случившейся благодаря его гениальному капитанству. Хьюго поймал нас, надежно заключив меня в свои крепкие объятия, и рассмеялся прямо мне в ухо, пока я с облегчением выдыхала. Я была уверена, что мы сейчас свалим весь выпускной класс со ступеней аббатства Сент-Хильды, как кучку элитного домино. От такого позора я бы точно умерла на месте.

— Полегче, тусовщик, — осадил его Хьюго, придерживая меня за талию одной рукой, а другой помогая Тиму обрести равновесие.

Я наслаждалась его объятием. Моя подушка безопасности, которая оберегала меня еще с седьмого класса.

Тим пил с самого утра, как только открыл глаза. Чуть раньше я застукала его в душевой, когда он глушил водку прямо из горла, и посоветовала притормозить, но он лишь отмахнулся — мол, праздник же. Впрочем, для него давно стало нормой отказываться проживать хотя бы один день своей жизни в трезвости. Сейчас он выглядел бодрячком, но кто знает, бывал ли Тим вообще когда-нибудь искренне счастлив. После всего, через что ему пришлось пройти за последние пару лет, я в этом сильно сомневалась.

Я подняла глаза и посмотрела в зеленые глаза Хьюго. Его русые волосы небрежно падали на скулу. От одного вида его ямочек на щеках у меня в животе до сих пор порхали бабочки — точно так же, как и много лет назад.

Хьюго наклонился и зашептал мне прямо на ухо; от горячего потока воздуха у меня едва снова не закружилась голова, грозя падением с лестницы.

— Он сегодня хуже обычного. Может, пора вмешаться?

— Если честно, он и так прыгнул выше головы. В это же время в прошлом году никто из нас вообще не верил, что он дотянет до выпуска, — так же тихо, театральным шепотом ответила я.

— Да-да, Хьюго, — Тим просунул голову прямо между нами. — И раз уж сама староста школы говорит, что я молодец, то тебе тоже стоит порадоваться моим успехам.

— Я староста школы еще от силы минут двадцать, а потом моя смена окончена, — поправила я его, сверяя время на своих золотых Apple Watch.

— Для меня ты всегда будешь старостой, — Тим мило, по-ангельски улыбнулся и сложил ладони в молитвенном жесте, а затем указал пальцами на Мадлен Борхес, стоявшую в конце ряда. — Дабы мы не забывали, какой кошмар мог бы нами управлять.

— Об этой альтернативе даже думать не хочется, — фыркнула Джесс, возмущенно моргая, но стараясь удерживать дежурную улыбку для камеры. Она поцеловала меня в щеку прямо в тот момент, когда фотограф навел зум. Ее блеск для губ на секунду привычно прилип к моей коже.

— Посмотри на нее, скалится на тебя как бешеная, — бросил Хьюго, не сводя глаз с Мадлен. — Как думаешь, она не попытается устроить какой-нибудь финальный переворот?

Мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять: Мадлен по-прежнему испепеляет меня взглядом. Она занималась этим все семь лет. Что мне какие-то последние двадцать минут под ее недовольным взглядом? Место старосты школы было пределом ее мечтаний. Ей хотелось власти, славы и возможности смотреть на людей свысока. Она наивно полагала, что если будет вести себя прилежнее остальных, то должность достанется ей. Когда выбрали меня, это стало для нее ударом под дых, она так и исходила желчью. Но я-то не виновата, что ребята проголосовали за меня, а не за нее. А чего она ждала после того, как во время своей предвыборной кампании во всеуслышание назвала соучеников «серой массой»? Даже сейчас, в точно такой же выпускной мантии, как у всех, она смотрела на нас свысока, а ее короткое светлое каре качалось как единое целое каждый раз, когда она высокомерно качала головой.

— Я бы в жизни не принял ее руководство, — вставил Тим.

— К черту авторитеты, чувак. Если это, конечно, не Иви.

— Это потому, что Иви потрясающая и стильная. А Мадлен — унылая грымза в полиэстере. Никто не уважает полиэстер, — отрезала Джесс.

— Господи, да почему вы обсуждаете полиэстер? — СиСи, вторая половинка Джесс, внезапно перегнулась через плечо со своего места, где стояла компания ребят из оркестра. Одним ловким движением СиСи выудила из пальцев Тима косяк и зажигалку, которые никто из нас даже не заметил.

— Но-о-оу, чувак! — надулся Тим.

Я шутливо щелкнула Тима по носу, словно нашкодившего котенка:

— Только после официальной части!

— Ага, а потом ты поделишься, — улыбнулась Джесс.

— Очевидно же, что мы про Мадлен. Больше здесь никто не носит этот огнеопасный шик2.

— Эти туфли наносят мне душевную травму, — СиСи с отвращением зыркнула на ярко украшенные туфли, высовывающиеся из-под мантии Мадлен.

— Где она их откопала? В супермаркете?

Тим уныло ковырял носком туфли землю. Потеря косяка расстроила его слишком сильно, чтобы еще и комментировать обувь Мадлен.

— О-о-о, Тим! Это твоя новая мамочка? — Джесс указала на зрительские ряды, где сидел отец Тима, суровый как никогда, а рядом с ним устроилась женщина, которая выглядела точь-в-точь как живой референс восемнадцатилетки, который моя мама обычно показывает своему косметологу.

Я вообще удивилась, что отец Тима пришел. Этот человек был холодным как скала. Ему явно было проще игнорировать Тима и делать вид, будто сына не существует, чем лишний раз видеть его поразительное сходство с покойной матерью. Впрочем, он и до смерти жены не особо интересовался сыном, который тянулся к искусству и был совершенно не силен в спорте.

— Ага. Кажется, она только в прошлом году выпустилась… и сразу заняла вакансию новой домашней шлюшки, — процедил Тим.

— Да уж, твой старик любит амбициозных, — съязвила СиСи, и Хьюго тихо хмыкнул.

— Господи, поверить не могу, что твой отец до сих пор трахается, — содрогнулась Джесс.

— Ну вот теперь вы понимаете, почему мне нужно покурить? — Тим умоляюще посмотрел на СиСи.

— Это ужасно вредно для здоровья, — отрезала СиСи.

— Ты еще не доктор, дорогуша, — парировал Тим.

СиСи лишь недовольно застонала. СиСи до сих пор передергивало от того, что родители заставили поступать на медицинский вместо музыкального.

Позади отца Тима я заметила своих родителей. Мамина улыбка казалась болезненно натянутой — похоже, ради такого случая она нанесла внеочередной визит к тому самому косметологу.

Наша компания, Котерия, правила этой школой. В моей семье — Д'Олобелль — Котерии существовали поколениями. Своя была у бабушки и ее друзей, до нее — у прабабушки, а еще раньше, разумеется, у прапрабабушки. Котерии семьи Д'Олобелль всегда были известны как лидеры в мире искусства и философии, несмотря на то что многие их участники умирали трагически молодыми. Быть частью такой многолетней традиции — большая честь.

Наша собственная Котерия началась с нас троих — меня, Джесс и Тима, когда мы были еще совсем мелкими. А когда мы перешли в Святую Хильду, к нам примкнули Хьюго и СиСи. Тиму наша поддержка требовалась чуть больше, чем остальным. Присматривать за ним в школе было полноценной работой на полставки. Тот косяк ему мог подкинуть кто угодно, с наркотиками в нашей школе проблем никогда не было.

В этом-то и беда частных школ. Все мы выросли в безумной роскоши и с твердой уверенностью: что бы мы ни натворили, родители всегда заплатят, чтобы замять дело. Некоторые ребята относились к своим трастовым фондам как к юридической и моральной индульгенции3.

Я не отрицаю собственных привилегий. По всей стране были тысячи умных выпускников, заслуживающих места в лучших университетах, — но, несмотря на все свои таланты, они туда не попадут. Потому что туда поступим мы. Мы были той самой элитой, которой даже не приходилось напрягаться. Впрочем, я хотя бы собиралась сделать что-то полезное для мира. Прежде чем пойти в RADA4, где я хотела выучиться на актрису, я планировала взять перерыв на год, чтобы заняться благотворительностью в странах, пострадавших от войны.

Подняв глаза, я заметила вертолет — черный хищный силуэт, похожий на стервятника, кружил высоко в синем небе. Мой выход. Стоило мне кивнуть друзьям, как они притихли, и вслед за ними тишина волной накрыла весь поток. Микрофон в моей руке казался тяжелым от эмоционального груза предстоящей задачи. Как староста школы, именно я должна была дать сигнал к финалу. Позади нас раскинулись массивные георгианские здания аббатства Сент-Хильды; они словно вздохнули с облегчением, освободившись от бремени и выплюнув нас во взрослый мир. Мы больше не были их заботой, а они — нашей.

— ПОЗДРАВЛЯЮ, ВЫПУСКНИКОВ 2026 ГОДА! — мой голос разнесся над толпой, и я вскинула свою академическую шапочку к небу.

По моей команде в воздух взмыли больше сотни шапок, их кисточки затрепетали на легком летнем ветру. Хьюго поцеловал меня в макушку. Джесс с радостным визгом запрыгнула на спину СиСи. Тим просто стоял и смотрел, потягивая виски из миниатюрной бутылочки, спрятанной в рукаве, пока косяк незаметно переместился в другой. Мы будем помнить этот день до конца жизни.

В момент, когда шапки достигли пика, вертолет пошел на посадку, оглушая всё вокруг ревом пропеллеров. Весь выпуск 2026 года завороженно уставился вверх. Полы наших мантий развевались от мощного потока воздуха. Из двери вертолета показалась рука в черной кожаной перчатке и выпустила на волю что-то белое.

Оказавшись в воздухе, этот ком распался на сотни прямоугольных карточек с золотым тиснением. Они закружились и полетели вниз, осыпая нас словно голуби.

Саймон Дэвис, капитан команды по регби, поймал одну первым.

— Это же приглашения на вечеринку! — заорал он, размахивая карточкой в воздухе.

Вокруг Саймона все бросились ловить свои карточки. Еще секунду назад благонравные выпускники превратились в безумное, дикое стадо: они цеплялись ногтями, царапались и пихали друг друга, лишь бы урвать простое приглашение на вечеринку. Элегантное подбрасывание шапок, случившееся мгновение назад, было забыто. Эта вечеринка была для них всем.

Я стояла чуть поодаль вместе со своими друзьями. Мы чувствовали себя довольными дрессировщиками в цирке, режиссерами этого хаоса. Наш ежегодный Летний Вечер семьи Д'Олобелль ценился выше выпускного, выше аттестатов и, пожалуй, даже выше наших будущих свадеб. Мы наслаждались замешательством родителей, которые растерянно наблюдали за происходящим, явно потрясенные столь диким поведением своих безупречно воспитанных отпрысков.

Мы были так увлечены собственным триумфом, что не заметили первую голову. Не заметили, пока она с глухим стуком не шмякнулась прямо к моим ногам, ударившись окровавленной шеей о красные кирпичные ступени. Вторая голова приземлилась рядом с первой — ее шея была такой же перепачканной кровью и так же грубо отрубленной. Затем третья, четвертая, пятая. Пять глухих, жутких шлепков.

Должна признаться, мне потребовалось постыдно много времени, чтобы понять: это всего лишь манекены, отпиленные по самую шею и залитые красной краской. Но как только до меня дошло, я мгновенно сообразила, что они должны были изображать меня, Джесс, СиСи, Хьюго и Тима. Две с длинными волосами — темными и рыжевато-каштановыми. Одна с короткими, небрежно спадающими русыми прядями. Еще одна с каштановыми лохматыми волнами, и последняя — с выбритыми под ноль висками и осветленной, выкрашенной в блонд макушкой. Одинаковые пластиковые лица синхронно захлопали глазами, и их вызывающе длинные ресницы, словно щетки, прошлись по векам.

— Это что… роботы, типа? — Тим пришел в себя первым.

— Они правда моргают? — прошептал мне на ухо Хьюго. — Или у меня галлюцинации?

И тут их пластиковые рты широко, неестественно раскрылись, и из них вырвалась протяжная, пронзительная и леденящая душу песня:

«Раз, два, три, четыре, пять — рыбке замертво лежать».

Эта ядовитая считалочка прозвучала трижды, после чего воцарилась зловещая тишина.

Возможно, если бы в тот день мы уделили больше внимания всему, что происходило вокруг, история не закончилась бы так, как закончилась. Но в тот момент каждый из нас был слишком напуган мыслью о том, что кто-то, похоже, раскопал наши старые грехи.