К утру мы «освятили» ещё четыре предмета мебели и впереди остаётся ещё пятнадцать. Спали мы при этом примерно два часа, и то исключительно по моей настойчивой просьбе. Видимо, возраст так и не лишил Грейсона способности функционировать практически без сна, но, полагаю, идеальных людей не бывает.

Мы завтракаем на кухне в одном белье, по очереди откусывая от омлета. Грейсон настаивает, чтобы зажечь фонарь и поставить его на стол, и я не спорю. Мне даже приходит в голову идея сделать татуировку с этим фонарём, но я решаю, что у него и так татуировок на двоих хватит.

После еды он перебирает мой чемодан, выбрасывая половину вещей, которые, как мне кажется, мне жизненно необходимы, и добавляет несколько базовых предметов, уверяя, что они сэкономят место, потому что их можно комбинировать слоями. Потом он спрашивает, где мои переходники для розеток.

Я смотрю на него пустым взглядом. — Эм… мои что?

— Переходники. Ты же не думаешь, что сможешь воткнуть американский ноутбук в европейскую розетку напрямую?

— Нет, — фыркаю я. — Конечно нет. Я ненастолько тупая.

Он ещё раз осматривает мой чемодан, потом поднимает на меня серьёзные глаза.

— Ты ведь именно так и думала, да?

Я не сдерживаюсь и смеюсь.

— Эй. Я же никогда раньше этого не делала, помнишь?

Уголки его губ ползут вверх.

— Именно поэтому я и проверяю твою работу.

К счастью, у него естьзапасные переходники. Он тащит мой чемодан к своему красному «Бэтмобилю» и перекладывает пару вилок из своей сумки в мою.

— Я всегда вожу с собой запасной комплект. На всякий случай.

— Спасибо, — говорю я. — Было бы обидно облажаться.

— Всегда пожалуйста.

Не успеваю я опомниться, как уже наступает полдень. Пора ехать. В машине он держит мою руку поверх рычага коробки передач и вылетает с подъездной дорожки на сумасшедшей скорости.

Я визжу, хотя втайне мне это нравится.

Я не оглядываюсь.

На полпути к Сиэтлу я, наконец, спрашиваю: — А что это вообще за машина? «Лотус»?

Грейсон фыркает.

— Что? Нет. Это Dodge Viper.

— А. Они правда так уж сильно отличаются?

В основном я говорю это просто ради выражения его лица, оно получается просто уморительным.

— Господи Иисусе, — говорит он. — Не знаю, могу ли я теперь на тебе жениться.

— И ладно. — Я улыбаюсь с вызовом. — Я уже была замужем. Ничего особенного.

Его глаза расширяются, будто он не может поверить, что я это сказала, и он на некоторое время замолкает. Потом:

— Ты ненавидишь Майкла? За то, что он сделал?

Я смотрю в окно. Наверное, это вопрос, на который я буду отвечать всю оставшуюся жизнь. — А ты?

— Да, — говорит он. — Скорее ради тебя, чем ради себя. Но да.

Я киваю.

— Ну, где бы он ни был, может, он сейчас с Лили. Может, она о нём заботится, и он получил то, чего хотел. Может, в итоге мы все получили своё, и это главное.

Грейсон сжимает мою руку. — Может быть.

Я в это не особо верю, но кто знает. Всё возможно.

Это уж точно.

Грейсон закатывает внутрь оба чемодана. Я пытаюсь взять свой, но он настаивает на галантности, и я неслишком сопротивляюсь.

Приятно, когда о тебе заботятся.

И всё же нервы гудят, когда мы проходим через раздвижные двери терминала. Я не хочу прощаться. Господи, я не хочу прощаться… никогда.

Но я знаю, что должна.

Сначала мы находим очередь на мой рейс. Грейсон уже зарегистрировался онлайн — с этим мне ещё предстоит как-нибудь разобраться.

Когда я собираюсь встать в бесконечную очередь, он ловит меня за локоть и притягивает к себе, создавая островок неподвижности посреди бурлящей толпы. Я поднимаю на него взгляд и дыхание перехватывает, словно я вижу его впервые.

Его золотистые волосы падают на один глаз, сияя в свете из окон. Он изучает меня, пока где-то позади девушка визжит, выкрикивая его имя.

Ни один из нас не оборачивается.

— Я хочу тебя кое о чём попросить, — говорит он.

Дыхание становится поверхностным. — Да?

— Не остаться, конечно. Я не настолько эгоист. Но я подумал… может… ты позволишь мне поехать с тобой?

Аэропорт будто замирает, его суета остаётся за тысячу миль отсюда.

— В смысле, в Грецию?

— Да.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Вместо Малайзии?

— Ага.

По мне пробегает дрожь.

— Но что будет, если ты не явишься на задание?

— Не знаю. Наверное, уволят. Кого это волнует?

— Меня. Я не могу позволить тебе угробить карьеру ради меня.

— Почему? — Его губы трогает улыбка. — Это не значит, что у меня не появится новая. Шивон примет меня с распростёртыми объятиями.

Я смотрю на него, а сердце внутри меня разворачивается, как песня.

— Ты хочешь сказать… мы вдвоём? Прыгая по миру?

Его выражение становится почти застенчивым. — В этом и идея. Что скажешь?

— Я думаю… Господи. Да.

Я тяну его к себе и целую — отчаянно, прямо там, в атриуме. Нам обоим, кажется, плевать на зрителей, потому что его язык скользит мне в рот, будто мы совсем одни.

Когда я, наконец, отрываюсь, чтобы вдохнуть, я вижу, как Грейсон вытягивает руку и показывает средний палец подростку с навороченной камерой, который с энтузиазмом нас фотографирует.

Я опускаю его руку.

— Боже мой, что ты делаешь? Это что, так будет выглядеть жизнь с тобой?

Его ухмылка становится хищной. — Ещё не поздно передумать.

Я делаю вид, что размышляю.

— Знаешь, что? — Он снова целует меня. — Неважно. Слишком поздно, чтобы менять решение. Понятия не имею, зачем я это сказал.

Я обнимаю его за талию.

— Ну, в таком случае, думаю, ты должен тому бедному мальчику извинения. Он ведь, наверное, просто… как ты говорил? Бедный, голодный парень, который любит фотографировать? Дай ему хоть что-то полезное.

Его глаза сужаются. — Например?

Я веду пальцами вверх по его груди.

— Можешь позволить ему сфотографировать твою татуировку. Мою татуировку. Пусть он будет первым.

Он выглядит явно недовольным.

— Ты хочешь, чтобы я прямоздесь задрал майку? Перед всеми этими людьми?

Я ухмыляюсь. — А почему бы и нет?

Он тяжело вздыхает, но в итоге всё-таки делает это, глядя на меня с притворно-мученическим выражением. Где-то за нами девушка визжит от восторга, подросток лихорадочно щёлкает камерой, и это, пожалуй, самая нелепая ситуация, в которой я когда-либо участвовала, и одновременно одна из самых опьяняющих.

У стойки регистрации Грейсон выкладывает кредитку и покупает билет в Афины за три тысячи шестьсот долларов в последнюю минуту.

Я морщусь, когда он подписывает чек и отбрасывает ручку. Девушка за стойкой, лет двадцати с небольшим, смотрит на него с откровенным благоговением.

— Ты уверен? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Я всё ещё должен тебе билет в Грецию, разве нет? По крайней мере, в этот раз ты позволяешь мне его купить. Пусть даже для себя.

Я вспоминаю тот день на тротуаре у дома моей двоюродной тёти.

— А как ты вообще собирался тогда платить за мой билет? Ты же был на мели.

— Абсолютно. Но у меня была кредитка Майкла. Ты даже не представляешь, как я был разочарован, что не увидел его лицо после списания.

Он усмехается — мягко и печально.

Я отвечаю такой же улыбкой.

— В общем, — продолжает он, — сейчас я могу себе это позволить. Не то чтобы я был богат, или что-то в этом роде. Ты же это понимаешь? Я потратил телевизионные деньги на машину, но… я живу в обычном доме, как обычный парень.

— Правда? — Я поднимаю брови. — А я думала, все знаменитости богатые.

— Хотелось бы. Но, по сути, я всего лишь фотограф.

Мои пальцы проскальзывают в щель между его футболкой и джинсами, касаясь тёплых, твёрдых мышц. Боже, я никак не могу перестать его трогать.

— Ничего страшного. Я не против быть твоей «мамочкой». Хотя тебе, возможно, придётся постоянно доказывать, что ты это заслужил.

Он ухмыляется. — Да ну?

— Ага.

— Думаю, с этим я справлюсь, — говорит он.