В ночь перед отъездом Кейт приходит с подарками: соломенной шляпой с широкими полями и DVD с «Мандолиной капитана Корелли».

В гостиной я крепко обнимаю её, потом водружаю шляпу себе на голову и разглядываю диск.

— DVD? Ого. Я и не знала, что они ещё существуют. Не уверена, что у меня вообще есть, на чём это смотреть.

Кейт пожимает плечами. — Не страшно. Если что, можно найти в интернете.

— Ладно. Но почему именно этот фильм? Ты же вроде говорила, что Николас Кейдж похож на бассет-хаунда?

— Да. Потому что так и есть. Но почитай аннотацию. Там про двух людей, которые много занимаются сексом. В Греции. В сущности, ровно тем же ты будешь заниматься примерно через неделю.

Я скептически пробегаю глазами описание.

— Ты в курсе, что это вообще-то военный фильм?

— О, — говорит она. — Хм. Ну тогда можно просто промотать до голых сцен.

Я фыркаю. — Меня устраивает.

Через десять минут мы выясняем, что DVD-плеера у меня действительно нет, и как раз гуглим, на каком стриминге найти фильм, когда звонит телефон. На экране высвечивается фотография моей мамы из какой-то давней поездки в Айдахо.

— Подожди, — я протягиваю Кейт пульт. — Алло?

— Мина? — голос у мамы запыхавшийся.

— Привет, мам. Что случилось? Ты в порядке?

— Да, солнышко, всё хорошо. Я просто хотела спросить, ты уже видела?

Я хмурюсь. — Видела что?

— Твоего Грейсона. По телевизору.

Грейсон. Его имя бьёт прямо в грудь. Кейт это замечает, она останавливает прокрутку и беззвучно артикулирует: «Что?»

Я отмахиваюсь от её вопроса и вжимаюсь в диван.

— Мам, о чём ты говоришь?

— Грейсон. Он по телевизору. Папа возился с Нетфликсом...

— Просто Нетфликс, мам. Звучит странно, когда ты ставишь артикль. — Я морщусь, услышав себя. Господи. Вот это уход от темы.

Она издаёт раздражённый звук «тише-ты-сейчас».

— Ладно. Папа возился сНетфликс, и мы увидели фотографию Майкла. Мы нажали, но там оказался твой Грейсон. Он давал интервью.

Где-то на задворках сознания мелькает удивление. У Грейсона бывали появления на ТВ, но интервью он не даёт. Он мил с восторженными девчонками у кофеен, но не говорит ничего лишнего.

— Пожалуйста, не называй его так. Он не мой. Ни в каком смысле. И какая разница, что он снова был по телевизору? Ты и так знала, что он знаменит. Ничего нового.

Её голос смягчается.

— Нет, но я думаю, тебе стоит это посмотреть. Это про тебя.

Из меня словно всё вымывает, остаётся только серебристый шум в голове.

— Что?

— Про тебя, — терпеливо повторяет она. — Всё интервью. Он не называл твоё имя, но… я знала, о ком он говорит.

Я смотрю на Кейт — теперь она хмурится всем телом и показывает жестом «Какого хрена?».

— Просто посмотри, солнышко, — говорит мама. — Это какое-то шоу, называетсяCelebrity Confessions.

— Ладно. Я подумаю, — слышу я собственный голос.

Как только мы кладём трубку, я спрашиваю Кейт, понимает ли она, о чём речь.

— Celebrity Confessions? — она морщит нос. — Фу. Это же такой трэш.

— Вот именно. Ты вообще знала, что Грейсон туда ходил?

— Нет. Я его игнорировала. Как и ты.

Я прикусываю губу. Я не то, чтобы игнорировала его. Просто пыталась двигаться дальше — так, как он и хотел.

— Но ты… может быть… хочешь посмотреть? — осторожно спрашивает она.

— Наверное, придётся, — медленно говорю я. — Иначе сойду с ума.

— Слава богу. — Её тон меняется мгновенно. — А то я бы потом не вынесла, если бы Таннер поймал меня за просмотром этого мусора дома.

Она нажимает пару кнопок, и на экране появляетсяCelebrity Confessions. Через секунду в описании выпуска всплывает знакомое имя.

Сердце подпрыгивает ещё до того, как Кейт нажимает «Play». Она поджимает ноги под себя и наклоняется к экрану, словно забыв обо всём на свете.

В тот момент, когда появляется Грейсон, забываю и я.

Боже, какой он красивый. Я и не помнила настолько. На нём обычная обтягивающая футболка и кожаная куртка, а в мягком свете студии волосы отливают собственным золотисто-тёмным сиянием. Они отросли, совсем чуть-чуть, но заметно. Он развалился в кресле, закинув щиколотку на колено, и то, как ресницы ложатся на щёки, когда он опускает взгляд, чистый соблазн. И…

Я с трудом сдерживаю всхлип. На нём моё ожерелье.

— Чёрт возьми, — озвучивает Кейт мои самые сокровенные мысли. — Он как будто стал ещё красивее. Не могу поверить, что ты сним спала. Кажется, я тебя даже немного ненавижу.

— И не старайся, — бормочу я, хотя мой идиотский мозг уже подсовывает восторженные, горячечные воспоминания о том, как он был во мне. Я вздрагиваю и запираю эти образы за закрытой дверью. — Это было один раз.

Ну, два. За одну ночь. Но ей я об этом не напоминаю.

Камера переключается на ведущую — естественно красивую брюнетку по имени Дезая. Она умеет разговорить знаменитостей, обезоружить их, словно всем лучший друг, пока они не начинают признаваться в самых сокровенных тайнах и плакать в кадре. Для голливудской элиты это почти обряд инициации: О, она была на Celebrity Confessions и не разрыдалась? Значит, крепкий орешек.

— Сегодня у нас в гостях Грейсон Дрейк, один из самых известных, или печально известных, смотря кого спросить, фотографов Америки, — объявляет Дезая. — Многие знают его как альпиниста, который едва не погиб на Эвересте, или как ведущегоWorld Safari. Но сегодня, в своём первом в жизни телевизионном интервью, мы заглянем глубже — в жизнь и разум человека, который до сих пор оставался загадкой. Добро пожаловать в кабинку признаний, Грейсон.

Он улыбается так, что у меня в животе сжимается горячий узел.

— Спасибо. Рад быть здесь, Дезая.

Она начинает мягко, задавая вопросы об лавине и об одиннадцати минутах, проведённых под снегом. Ничего удивительного — она всегда начинает осторожно. Медленно нагревает воду, пока лягушка не понимает, что пора выпрыгивать.

Вскоре разговор естественным образом подводится к вопросу, который, я знаю, был заготовлен заранее.

— Скажи, Грейсон, о чём ты больше всего жалеешь в жизни?

Всё моё тело напрягается. Я знаю, каким был бы его ответ три месяца назад, но сейчас он мог измениться.

— Это, — говорит он, — очень длинная история.

— Именно поэтому мы здесь, — мурлычет Дезая.

Его пальцы тянутся к ожерелью, он перебирает ракушку.

— Это связано с одной девушкой.

— Всегда связано, не так ли? Почему бы тебе не рассказать нам о ней?

Грейсон бросает на Дезая понимающий взгляд, но от вопроса не уходит. И я бы от него другого и не ждала. Уклоняться — это был талант Майкла, не его.

Но я всё равно не готова к тому, что происходит дальше. Его глаза темнеют до изумрудных, голос становится хриплым. И он рассказывает всю эту чёртову историю. Просто выворачивает себя наизнанку перед всем миром.

Некоторые моменты он сглаживает, другие приукрашивает так, что никто никогда не догадается, кто я. Но это нисколько не скрывает главную правду. Он говорит обо мне с благоговением. С нежным обожанием, от которого у меня подкашиваются ноги.

Это история о женщине, которая вскружила ему голову и сформировала его жизнь; о том, как она разбила ему сердце — и он это заслужил. Но он всё равно ни за что не променял бы эту боль ни на что другое, потому что она доказывает: они всё ещё связаны. И всегда будут.

На середине интервью происходит невероятное. Дезая тянется к салфеткам, тем самым, которые обычно припасены для гостей.

Грейсон останавливается, неуверенный. Он наклоняется через маленький столик между креслами и неловко похлопывает её по руке.

— Я что-то не то сказал?

— Именно то, — говорит она со слезливой улыбкой. — И, думаю, от лица всех романтиков могу сказать: мы все надеемся однажды оказаться тем самым человеком, которому скажут что-то подобное. Быть настолько драгоценным для кого-то.

Он приподнимает бровь.

— Хорошее слово, кстати. «Драгоценная». Именно такой она для меня и есть. Что бы ни пошло не так, она никогда не будет для меня чем-то иным.

Боль в животе разрастается. Я пытаюсь вдохнуть, но, кажется, перестала дышать уже давно.

— Должна спросить: почему сейчас? — Дезая промакивает каким-то чудом всё ещё идеальный макияж. — Ты печально известен тем, что избегал интервью с тех пор, какNational Geographic вывел тебя на публику. Что изменилось?

Грейсон откидывается и проводит рукой по волосам.

— В основном то, что я, наконец, примирился со всем этим. И решил, что людям стоит поучиться на мне. На всех моих ошибках. Дело в том, что я должен был рассказать этой женщине всё. Я много думал, почему не сделал этого, и понял — потому что в глубине души боялся. Так что мораль проста: не бойтесь. Не переживайте, достаточно ли вы хороши для кого-то или заслуживаете ли их. К чёрту всё это. Это им решать, а не вам.

— Мудрые слова, — говорит Дезая.

— Я тоже так думаю. Но в двадцать пять я этого не понимал и принял глупое решение, а потом прикрыл его той нелепой уверенностью, которая бывает только в молодости. И вот где я оказался. Без неё. И это нормально. Впервые в жизни нормально. Во многом потому, что по-другому нельзя. И ещё потому, что я счастлив знать: у неё появился шанс на мечту, которую она всегда хотела. Но я должен был дать ей больше. Я должен был быть бесстрашным. Так что всем, кто смотрит: будьте бесстрашными. Если вы кого-то любите — не прячьтесь. Бросайтесь в это с головой, всем сердцем, всем своим существом. Всё остальное пустая трата времени.

Дезая всхлипывает в салфетку.

— А если она сейчас смотрит? Что бы ты ей сказал?

Его губы изгибаются. — Она не смотрит. Ноль процентов.

Мои пальцы впиваются в подушку.

— А если всё-таки смотрит? — настаивает Дезая. — Что самое бесстрашное ты мог бы ей сказать?

Он улыбается краешком губ, будто видит ловушку, которую она расставила его же словами, но не возражает попасть в неё. Его взгляд смещается к камере.

Я наклоняюсь так сильно, что едва не ныряю с дивана. Кейт тоже.

— Наверное, то же самое, что я хотел сказать ей после лавины. Дело в том, что она это уже слышала. Просто тогда не знала, что я говорил именно с ней. — Его грудь поднимается и опускается, а эти невозможные глаза смотрят прямо на меня.

Дезая расправляет юбку. — Продолжай.

— Я безумно люблю тебя, — говорит мне Грейсон. — Знакомство с тобой изменило меня и сломало, но я бы ничего не стал менять. Потому что… и вот часть, которую ты не знаешь… это исцелило меня. Знать, что у тебя всё хорошо, это помогает мне спать по ночам. И у меня всегда будут наши воспоминания. Не то чтобы я не хотел новых. Я бы убил за новые. Но если это всё, что у нас когда-либо будет, ничего. Ясправлюсь. Даже если больно до невозможности, это стоило каждой минуты. Ты стоилалюбой цены.

Полная тишина. Грейсон удерживает мой взгляд ещё несколько ударов сердца, затем откидывается назад. На мгновение мне кажется, что салфетки понадобятся уже ему, но он подмигивает Дезая, и она смеётся.

— Кажется, я дам тебе номер своего мужа, — шутит она.

Он смеётся. Я не слышала этого смеха четырнадцать лет, не такого. И вижу, что ему действительно спокойно с самим собой: руки сложены на коленях, улыбка естественная.

— Ну что ж, — говорит Дезая, возвращая разговор к интервью, — думаю, это был один из самых честных эпизодов, которые мы когда-либо снимали. А после этих заключительных слов весь мир, уверена, будет ждать, что же дальше будет с твоей загадочной девушкой.

Грейсон небрежно достаёт телефон из кармана.

— Скорее всего ничего. Но если вдруг она мне напишет, сразу предупреждаю: я встану и уйду с площадки, а вы тут как-нибудь сами всё закончите.

Они ещё перебрасываются парой шутливых реплик. Даже когда экран переключается обратно на главную страницуCelebrity Confessions, я продолжаю смотреть.

Он кажется другим. Может, потому что мы оба, наконец, смирились с правдой. Или потому, что он, наконец, осознал собственную ценность. Какова бы ни была причина, внутри него что-то распуталось.

И во мне тоже что-то распутывается. Моё прошлое больше не переплетено в один узел — оно распадается на отдельные нити.

Майкл и Грейсон. Два совершенно разных человека, которые значат для меня совершенно разные вещи.

Процесс, который медленно длился месяцами, наконец замирает, как последняя ударная волна землетрясения, сходящая на нет. С одной стороны — моя любовь к Майклу: тихая, печальная и навсегда сломанная. С другой — моя любовь к Грейсону: огненный шторм глубины и возможностей.

Им не суждено пересечься.

Я открываю рот, поворачиваюсь к Кейт и замираю.

— Боже мой. Ты плачешь. Почему ты плачешь? Ты же даже на “Пёрл-Харбор” не плакала.

По её щекам текут беззвучные слёзы. — А ты почемунет?

Я моргаю.

— Потому что это было не грустно, Кейт. Это было как раз наоборот.

— Может, для тебя.

Через мгновение я срываюсь на кухню за одной из этих вечно полезных льняных салфеток, возвращаюсь и обнимаю её. Она сморкается, её волосы щекочут мне подбородок. Я держу её и глажу по спине.

— Что происходит? Это из-за Таннера?

— Не совсем. — Слёзы высыхают, но голос дрожит. — Я просто не хочу, чтобы ты думала о нём хуже.

— Всё нормально. Я твоя подруга. Я здесь не для того, чтобы судить, а чтобы слушать. Ты можешь рассказать мне что угодно.

Она прижимается сильнее.

— Дело не в нём, правда. Просто… когда ты жена и мать, ты всё время отдаёшь. Мужу. Детям. Они не видят, что ты постоянно выливаешь себя до капли, чтобы они держались на плаву, потому что для них это норма. Обычное дело. Все эти усилия для них невидимы, и в каком-то смысле ты сама становишься невидимой. Но, Мина… длянего ты не невидима. Боже мой. Тывсё, что он видит. И я не могу описать, что бы я отдала, чтобы кто-то так меня замечал. Чтобы быть для кого-то настолько значимой.

Я пытаюсь уместить всё это в голове.

Она отстраняется, вытирая салфеткой нос, красный как вишня.

— Клянусь богом, если ты прямо сейчас не напишешь Грейсону, я сделаю это за тебя.

Когда я не двигаюсь, она бросается к моему телефону, но я хватаю его с журнального столика и держу вне досягаемости.

— Ты вообще о чём? Разве ты не говорила, что у нас с ним нет будущего?

— Да. Говорила. — Она смотрит на телефон, словно прикидывая лучший угол атаки. — И, слушай, я была совершенно неправа. Потому что я никогда не видела, чтобы мужчина был настолько честным. Я даже не знала, что они так умеют. Ты мне не сказала, Мина. Ты не сказала, что онтакой.

— По-моему, сказала. Или пыталась. Да и неважно. Я завтра улетаю в Грецию, помнишь? К тому же он, наверное, сейчас где-нибудь в Намибии или ещё где-то.

— Да плевать. Хоть раз в жизни, в твоей и в моей, давай просто согласимся, что тебе стоит рискнуть.

Я колеблюсь.

— Но после всего, что произошло…

— Что? — вызывающе спрашивает она. — Там вообще есть продолжение, которое стоит произносить вслух?

Я обыскиваю разум. Сердце. После всего, что произошло…

Завершение моего тектонического сдвига будто открыло во мне новый путь. Я следую по нему в темноту и оказываюсь не в холоде, а в тепле.

После всего, что произошло, Грейсон Дрейк всё ещё значит для меня больше, чем я могу измерить. Он всё ещё ощущаетсяправильным. И пусть он не всегда был до конца честен, со мной он был откровеннее, чем кто-либо другой.

Моя мать скрывала свою боль. Грейсон обнажал свою без колебаний.

Майкл сказал мне бежать. Грейсон сказал лететь в Грецию.

Кейт вправила мне мозги. Но Грейсон заставил меня снова чувствовать. Он дал мне достоинство — извинение, объяснение. Второй шанс на Грецию. И это ещё не всё.

— Чёрт возьми, — говорю я. — Знаешь, что? Ты права. Я абсолютно, глупо, нелепо в него влюблена, и мне плевать на всё остальное.

Она смотрит на мой телефон. — Тогда сделай это.

Я делаю. Открываю его контакт и отправляю сообщение.

Я: Мне нужно тебе кое-что сказать. И я хочу сказать это тебе в лицо.

Минута тянется бесконечно. Появляются пузырьки — он печатает. Я делаю вдох, затаив дыхание. Надеюсь, всё-таки не Намибия.

Я жду. И жду.

— Ну? — подталкивает Кейт. — Что он ответил?

— Ничего. — Пузырьки исчезают. Я хмурюсь. — Он ничего не написал.

— Он прочитал?

— Думаю, да.

— Ну, наверное, он просто вырубился. Спорим, сейчас лежит на полу и пытается понять, умер он и попал в рай или нет.

Моя хмурость только усиливается. Почему-то я в это не верю. О боже. А что, если он передумал? Этот эпизод могли записать несколько месяцев назад. За это время многое могло измениться.

— Эй. — Кейт старается говорить легко, но когда телефон всё ещё молчит, напряжение в её голосе слышно. — Давай выпьем вина. Он ответит. Рано или поздно.

Но он не отвечает. Мы выпиваем целую бутылку мерло и смотрим «Мандолину капитана Корелли», пока мой телефон издевается надо мной абсолютной тишиной.

Через два часа моё сердце трещит по швам. Я не могу принять, что именно сейчас, когда я, наконец-то, поняла, как двигаться дальше, уже слишком поздно.

— Не переживай, — мягко говорит Кейт. — Может, он спит. Он обязательно напишет.

Я вздрагиваю, осознавая, что фильм закончился. Что там вообще произошло? Может, парень и девушка остались вместе. Может, все умерли. Понятия не имею.

— Мне пора спать, — говорю я.

На самом деле я имею в виду: Тебе пора домой к мужу, чтобы я могла в одиночестве расплакаться в ванной.

Кейт, кажется, это понимает, и знает меня достаточно хорошо, чтобы не спорить.

— Хорошо. Но ты напишешь мне из Греции, ладно? Скажешь, что с тобой всё в порядке?

— Да. Конечно.

Она задерживается ещё на несколько минут, помогая мне прибраться, тревога залегла между её бровей. Всё это время я снова и снова сглатываю, пытаясь сдержать слёзы.

Я провожаю Кейт к двери. Она надевает пальто, морщинки вокруг глаз напрягаются.

— Что? — осторожно спрашиваю я.

Она колеблется.

— Я не была уверена, стоит ли тебе это отдавать, а сейчас тем более. Но Таннер попросил. — Она достаёт из кармана куртки плотный конверт. — Это твоё письмо. Он сказал, что шанс достать его был один на миллион, но вот. И, кстати, ты должна ему бутылку рислинга.

Я смотрю, затем выхватываю конверт и разрываю его.

— Там правда написано именно то, что говорил Грейсон? — спрашивает Кейт, пока я пробегаюсь глазами по распечатке.

— Слово в слово, — выдыхаю я. Ни одной лишней запятой. Ни одной скобки.

Я почти сминаю предательские, изменившие мою жизнь слова Майкла, но поддаться злости — значит дать ему власть. Позволить его лжи всё ещё управлять моей жизнью. А я лучше этого.

Поэтому я засовываю лист обратно в конверт и протягиваю его ей.

— Мне это не нужно. Но передай Таннеру спасибо. И я куплю ему ту бутылку, когда вернусь.

Она обнимает меня крепко-крепко. Я прижимаюсь к её плечу, позволяя себе мгновение утешения. Боже, я буду по ней скучать.

— Повеселись там, — шепчет она мне в волосы.

У меня вырывается всхлип. Я знала, что Грейсон тогда говорил правду, но холодные, жёсткие доказательства заставляют жалеть, что я не осознала этого раньше. До того, как он передумал.

— Спасибо, — хрипло говорю я. — Так и будет.

— И занимайся сексом. Много и часто, — добавляет она, когда я отворачиваюсь.

— Ага. Пока.

Я отворачиваюсь, чтобы она не видела, как я разваливаюсь на части. Я уже на полпути к кухне, снова достаю телефон и сжимаюсь изнутри, когда замечаю время — 23:11, да сколько можно, вселенная, и тут Кейт говорит:

— О.О.

Во мне вспыхивает иррациональная надежда. Я прячу телефон и возвращаюсь. Кейт стоит в дверном проёме, неподвижная.

И, конечно же, она смотрит на Грейсона, который стоит на моём коврике у двери, засунув руки в карманы, а с его волос капает дождь.