В серое ноябрьское утро, за неделю до моего отъезда в Грецию, я думаю о Майкле — и мне не больно.

Я сижу за рабочим столом в гостиной и пишу медицинскую статью: моя практичная сторона решила не увольняться, пока эта работа с путешествиями не начнёт приносить деньги. Мысли ускользают. Я смотрю мимо компьютера и вспоминаю, как Майкл однажды подкрался сзади и прижался к моей шее раскрытыми губами. Ранее мы поссорились из-за Парижа. Я хотела ехать, он нет. Он просидел час, запершись в своём кабинете, а потом спустился вниз и извинился руками, языком. Он наклонил меня над столом и признавался в сожалениях так, как делал это всегда. Я вскрикнула, выгнулась ему навстречу и попросила ещё. И он дал. Он всегда давал мне это.

Дождь струится по оконным стёклам. В моём сознании словно собираются ручейки, отражая истины, на которые я раньше не решалась смотреть слишком внимательно.

У нас с Майклом была зашкаливающая сексуальная химия, правда была, с самого первого момента, когда он швырнул меня на кухонный остров в нашем доме в Сиэтле и потерялся во мне. Но ни один из нас так и не научился понимать, что на самом деле нужно другому. Как по-настоящему соединиться.

Я откатываю кресло назад. Кабинет Майкла будто шепчет, манит меня к лестнице. Мои шаги гулко отдаются, как барабанная дробь, ведущая вперёд.

Наверху я распахиваю дверь.

Пол усыпан вырезками. Сначала я подбираю бумаги о разводе, задерживаясь на странице с подписью моего мужа.

Теперь, когда я смотрю на неё вблизи, буквы кажутся дрожащими. Мельче, чем обычный почерк Майкла. Я обвожу пальцем чернильные петли и впервые задаюсь вопросом: а что если он подписал их не из жестокости, а из чувства вины? Мог ли он понять то, что я только сейчас начинаю осознавать?

Что мы никогда не подходили друг другу? Что мы жили вполсилы? Что, несмотря на всё, что он у меня отнял — четырнадцать лет, жизнь, о которой я всегда мечтала, я никогда по-настоящему не была его, по крайней мере так, как мне казалось?

Мне приходит мысль, и я проверяю дату рядом с его подписью — за семь месяцев до его смерти.

И действительно, когда я лезу в картотеку за его медицинскими записями, нахожу отчёт о биопсии, датированный тремя днями позже. А значит, Майкл подписал эти бумаги в ту неделю, когда думал, что у него рак.

Я зажмуриваюсь и прижимаю документы к груди. Как я понимаю, вначале он держал меня при себе не только как напарника по ответственности в своей борьбе с алкоголем, но и как некий трофей — осязаемое доказательство своей победы над мужчиной, который его затмевал и, в его представлении, забрал Лили. Со временем Майкл начал по-настоящему заботиться обо мне, но в глубине душизнал, что поступил неправильно. Он никогда не подписал бы эти бумаги, если бы не чувствовал вины.

Сдерживая дыхание, я откладываю документы и собираю журнальные вырезки.

Теперь они выглядят совсем иначе. Грейсон по-прежнему кажется измученным, но теперь я вижу себя в тенях за его глазами и в складках у рта. Я вижу человека, для которого горе и любовь одно и то же.

Я отношу стопку вниз и кладу рядом с зажжённым фонарём. На верхней фотографии Грейсон — на той яхте, без рубашки, с хмурым выражением лица, прижав ладонь к груди, словно пытаясь удержать имя у самого сердца.

Моё имя, выжженное на его сердце.

В горле встаёт ком. Я нахожу телефон на столе и открываю список контактов. Я сохранила его номер той ночью в Миллбруке, после того как он разблокировал меня. Нажимаю на значок сообщения.

Я скучаю по тебе, — печатаю я. До сих пор. Всегда.

Палец зависает над кнопкой «Отправить». Я перечитываю сообщение раз двадцать.

Эти слова правда. Самая глубокая и самая пугающая из всех, что живут во мне. Но в голове звучат и другие слова — последние, которые Грейсон сказал мне в домике.

Мне нужно понять, кто я без тебя. Потому что сейчас я понятия не имею.

В конце концов, я нажимаю «Удалить», а затем поднимаюсь наверх за паспортом.