В первые недели после моего возвращения, Кейт изо всех сил старается поддержать меня после истории с Грейсоном так же, как сразу после смерти Майкла. Она приносит попкорн в карамели и устраивает со мной марафоны сериалов на Netflix. По очереди с моей мамой они каждую неделю оставляют ужин у меня на пороге — это невероятно трогательно, но, если честно, сейчас мне не нужен уход. С каждым днём моя уверенность лишь крепнет: то, что произошло с Грейсоном в домике, изменило меня. А может, помогло мне изменить саму себя.

Возможно, это вообще не разные вещи.

Каждый вечер я зажигаю фонарь. Он освещает место внутри меня, не просто признающее, что он был прав. Оно верит ему. Ради меня самой.

Я сильная. А значит, однажды я смогу думать о нём и о Майкле, не растворяясь в боли и сомнениях.

Однажды я открою эту чёртову дверь кабинета.

Я снова начинаю ходить в походы.

Достаю всё снаряжение из кладовки и заново знакомлюсь с тропами, пересекающими горы вокруг Сигроув. В лесу лето медленно сдаёт позиции осени. Я впитываю сентябрьское солнце и наблюдаю, как белки прячут жёлуди на зиму.

Я упиваюсь красотой леса, и пусть это не тот самый домик, «лесные купания» оказываются почти столь же исцеляющими, как и тогда, когда мне было пятнадцать.

Однажды вечером в конце сентября, всего через несколько минут после того, как я отправляю медицинскую статью, возвращается старый, тревожный вопрос.

В какой момент я перестала быть женой?

Сначала он всплывает из подсознания осторожно, почти робко. Но я тянусь к нему и хватаю. Рассматриваю со всех сторон.

И тут же понимаю: это вообще не тот вопрос. Потому что я никогда не принадлежала Майклу так, как принадлежала Грейсону. Конечно, я не получила какого-то космического сигнала от Вселенной в момент его смерти. Я больше не уверена, что то, чем я тогда занималась, вообще имеет значение.

Нет. Когда я перебираю годы, оказывается, что событие, вокруг которого повернулась моя жизнь, вовсе не прошло незамеченным. Я провела его у окон квартиры Майкла в Сиэтле, в отчаянии набирая номер, задыхаясь от ужаса настолько, что не смогла бы проглотить и рисовое зёрнышко.

Потому что я знала. Каким-то образом, каким-то чувством яощутила, как Грейсон ушёл из моей жизни.

Я откидываюсь в кресле, и это знание выедает пустоту в животе. Всё изменилось для меня не в ванной, а у залитого дождём окна в Сиэтле, и следующие четырнадцать лет я жила под осадой тоски, которую не могла понять.

А значит, возможно, я никогда и не переставала быть женой.

Возможно, я ею никогда по-настоящему и не была. По крайней мере не так, как думала.

В начале октября моя статья дляTravelique выходит в печать, а затем становится вирусной. Две недели спустя мне звонит Шивон Монро и спрашивает, могу ли я прилететь в Сиэтл, чтобы обсудить «дальнейшее направление» моей карьеры. Она едва успевает закончить вопрос, как «да» вырывается у меня само собой.

Я еду в Сиэтл и параллельно паркуюсь у здания редакцииTravelique. Не могу не отметить, что мы с Грейсоном когда-то жили всего в пяти кварталах отсюда.

С Майклом тоже. Гораздо дольше. Но именно тот месяц с Грейсоном вырезает для себя место в моих мыслях — и, к моему удивлению, я это позволяю.

Внутри нажимаю кнопку лифта на шестнадцатый этаж и выхожу в стильное офисное пространство в серо-бежевых тонах, подчёркивающих потрясающие фотографии и перепечатки статей на стенах.

В самом центре, за стойкой ресепшена, висит фотография, которую Грейсон сделал в Миллбруке. Та самая, от которой у меня остановилось сердце в его гостиничном номере. Та самая, что вышла вместе с моей статьёй и за первую неделю собрала больше просмотров, чем любой другой материал в истории сайта.

— Мина Дрейк? — спрашивает парень за стойкой. Ему едва за двадцать, а радужные окрашенные волосы вызывают у меня желание попросить контакты его стилиста.

— Да, — отвечаю я. — У меня встреча с Шивон в час.

— Конечно. Прошу за мной.

Он протягивает мне бутылку воды и ведёт в угловой кабинет. Стройная темнокожая женщина в серо-белом платье с геометрическим узором поднимается и протягивает руку через стол.

— Очень приятно познакомиться с вами лично, Мина.

Она приглашает меня сесть и откидывается назад, сложив пальцы домиком.

Я отвечаю улыбкой, затем борюсь с желанием пригладить волосы и одёрнуть белую блузку с драпировкой. Шивон потрясающе красива — полные губы, скулы, о которых пишут стихи. Волосы коротко подстрижены, почти под ноль, и это лишь подчёркивает её красоту.

— Взаимно, — говорю я. — Спасибо за приглашение. У вас тут потрясающе.

Несколько мгновений она изучает меня, и её интерес явно выходит за рамки профессионального. Я ловлю себя на мысли, не были ли они с Грейсоном когда-то…

Фу. Я откручиваю крышку бутылки и делаю глоток. Ревность никому не идёт.

— Как вы знаете, ваша статья попала точно в цель, — говорит она, словно приняв решение. — Признаюсь, мы рисковали, и, возможно, я бы не согласилась, если бы ваш… коллега не предложил сотрудничество. Но то, что вы написали, задело все нужные струны. Мы получили шквал откликов, и, судя по реакции читателей, им нужен иной подход к тревел-журналистике. Не просто куда ехать и что смотреть, азачем. Зачем мы странствуем? Что ищем? Может, дело больше в том, что мы ищем внутри себя?

Моя натянутая улыбка становится настоящей. Она понимает. Она прочитала и поняла.

— Думаю, — продолжает она, — вы именно тот человек, который способен исследовать эти вопросы.

У меня перехватывает дыхание. Она что, предлагает…?

— Я бы с радостью попробовала. У меня ещё много таких историй.

— Я рада, — её глаза искрятся. — Потому что мы хотим предложить вам постоянную позицию. Но в этот раз дальше и глубже. Начнём с Греции, если вы не против. Уже в следующем месяце.

Мир замирает. За её спиной чайки кружат между небоскрёбами, но мне кажется, они летят в замедленной съёмке.

— Греция?

Она внимательно следит за моей реакцией.

— Да. И, если честно, это не случайный выбор. Грейсон сказал, что именно это заставит вас согласиться.

У меня перехватывает горло. Время словно течёт вспять. Тёплые бирюзовые волны перекраивают песок под ногами, и где-то вдали замыкается круг. Я почти снова чувствую себя двадцатидвухлетней, глядящей миру в лицо. Только теперь…

— Я сяду в самолёт хоть завтра, если вы захотите, — говорю я. — И спасибо. Это… если честно, это то, о чём я мечтала с детства.

Уголки глаз Шивон морщатся.

— Грейсон сказал, что вы так ответите. Он также сказал, что фотосотрудничество должно быть разовым, потому что вы не захотите работать с ним дальше. Простите моё любопытство, но, учитывая это и общую фамилию, я должна спросить. Вы с ним...

— Нет, — выпаливаю я, потом задумываюсь. — И да. Что бы вы ни собирались спросить, ответ — и «нет», и «да».

Она постукивает ногтями по столу.

— Понимаю. И, как ни странно, у меня ощущение, чтодействительно понимаю.

Я ерзаю в кресле, осмелев.

— А если проститемоё любопытство… вы спрашиваете потому, что для вас это имеет личное значение?

Она смеётся — легко, музыкально.

— У меня просто слабость к нему. Мне всегда нравились люди с такой откровенностью. Честно говоря, я несколько разпыталась свести его с кем-нибудь, но теперь понимаю, почему это никогда не работало.

С улыбкой она переводит разговор дальше, спрашивая, есть ли у меня вопросы о работе.

Они есть. Десятки. Когда я выхожу из её кабинета, мы смеёмся, как старые подруги, а вернувшись к машине, я могу лишь глупо улыбаться.

Есть, конечно, и минус. Рассказать родителям. Точнее маме.

Но поскольку август и годовщина смерти моего брата благополучно остались позади, уступив место октябрю, у меня хватает смелости пригласить её в гости, вместо того чтобы позволять ей снова оставлять запеканку на пороге. К тому же она ещё не видела мой дом, а мне хочется показать ей перемены.

Она приезжает в дождливое воскресенье днём, когда я заканчиваю готовить поздний обед. Я встречаю её в прихожей, пока она стряхивает зонт.

— Привет, солнышко.

— Привет, мам. Давай, я возьму пальто.

Она хмурится, пока я убираю его в шкаф. — Ты выглядишь… иначе. С тобой всё в порядке?

— Конечно. Ты же знаешь, я всегда… — Я останавливаюсь. Возвращаюсь назад. — Вообще-то, знаешь, что? Сейчас всё довольно сложно. Правда в том, что многое произошло. То, о чём ты не знаешь. И я всё ещё пытаюсь понять, что это значит для меня.

Она прислоняет зонт к стене. Вода капает на плитку, но мне всё равно. Майклу было бы не всё равно.

— Ты хочешь об этом поговорить? — спрашивает она.

Я тепло улыбаюсь. — Вообще-то… да. Хочу.

Я рассказываю ей всё. Вся тоска и жажда, которые я закупоривала с детства, наконец, вырываются наружу, как река, прорвавшая плотину.

Я начинаю с детских мечтаний о других странах — о том, как они наполняли меня мощной смесью желания и страха, потому что я всегда боялась, что погоня за своими надеждами причинит боль ей. Признаюсь, как была раздавлена, когда она и папа в колледже зарубили мою идею учёбы по обмену, и как самые сокровенные, тайные уголки моего сердца всегда пульсировали мечтой стать тревел-журналисткой. Я рассказываю о своей неудавшейся попытке переехать в Грецию в двадцать два года и о том, почему я осталась — скорее из страха, чем по любой другой причине. И вот мы приходим к настоящему моменту, когда мой бывший деверь помог организовать предложение работы мечты, которое выпадает лишь раз в жизни.

— Такое чувство, будто вся моя жизнь замкнула круг, мама. И если в этот раз я не поеду, я никогда себе этого не прощу.

Она сидит молча, слёзы катятся по её лицу. Плакать она начала где-то на моменте, когда я рассказала, что осталась с Майклом вместо того, чтобы уехать в Афины, и с тех пор не останавливалась.

— Ох, милая, — говорит она дрожащим голосом. Она снова и снова крутит обручальное кольцо на пальце.

Я не совсем знаю, что делать, поэтому накрываю её руку своей через гладкий стол из сучковатой сосны. Мы уже доели салаты с рынка и отодвинули тарелки, а она промокает щёки одной из льняных салфеток, переживших мою «чистку».

— Ты, наверное, ненавидишь меня, — говорит она. — Все эти годы я тебя сдерживала.

— Нет, нет, мама. — Я сжимаю её пальцы. — Я не это пытаюсь сказать. Я говорю о том, что сдерживала себясама. Это я не села в тот самолёт. Это я никогда не сказала тебе, чего на самом деле хочу. Я согласилась на жизнь, которая была для меня слишком тесной, и убеждала себя, что всё нормально. Ты здесь ни при чём. Я просто подпитывала свои страхи твоими. И всё.

Она всхлипывает. Её голубые глаза покраснели, чёрные волосы растрёпаны. Она так похожа на меня, только переполненная виной и… под этим всем, облегчением?

Как будто нам давно нужно было это сделать.

— Я думаю, тебе стоит принять эту работу, — говорит она.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты… правда? Потому что я так переживала, что ты будешь волноваться, пока меня не будет.

— Я буду волноваться до изнеможения. — Она старается улыбнуться, хотя макияж безнадёжно размазан. — Но ты взрослая. Достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения. Это уже давно не моя работа. Моя работа — просто помогать тебе быть счастливой. В конце концов, именно этого хочет каждая мать для своего ребёнка. Прости, если я не дала тебе этого понять, когда ты росла.

Я откидываюсь на спинку стула, чувствуя знакомое жжение в горле. Я не могу расплакаться, иначе она начнёт снова, и мы никогда не остановимся.

— Вау. Я совсем не этого ожидала.

Её улыбка становится печальной. — Нет?

— Нет.

— Жаль только, что ты не доверилась мне раньше и не рассказала всё это. Но я понимаю, почему ты этого не сделала.

Какое-то время мы молчим. И странным образом эта тишина ощущается как дар. Мама прочищает горло.

— Ты говорила с этим своим Грейсоном? Поблагодарила его за предложение?

Я пытаюсь скрыть реакцию, но её взгляд следит за тем, как мои руки резко опускаются на колени.

— Нет. Я правда не хочу.

— Почему?

— Там… гораздо больше всего, мама. С ним. Ты бы мне даже не поверила.

— Думаю, поверила бы, — говорит она.

И, как выясняется, она права, хотя некоторые моменты я объясняю ей по два-три раза. Все интимные детали я опускаю, но в остальном признаюсь во всём — начиная с того, как случайно влюбилась сразу в двух братьев, и заканчивая тем, как они поменялись местами на Гавайях. Я рассказываю о газлайтинге Майкла и письмах Грейсона, о том, как правда вскрылась в домике, и о том, насколько всё это оказалось для меня запутанным и раздавливающим.

Когда я заканчиваю, она собирает посуду и идёт к раковине, где моет каждую тарелку вручную и ставит её на сушилку.

Я остаюсь сидеть за столом. — Ты ничего не скажешь?

— Тсс, — отвечает она. — Я думаю.

Ну, это уже больше, чем сделала Кейт. Что-то внутри меня сжимается, та часть, которой всё ещё нужно её одобрение, даже несмотря на то, что, как она сама сказала, я взрослая, и я не совсем понимаю, что именно она должна одобрить.

Но это чувство становится настолько беспокойным, что я встаю и иду к раздвижным дверям на террасу, глядя сквозь стекло. Лес расплывается в туманной серебристой панораме.

Гремит посуда. Вода выключается. Наконец, мама появляется и протягивает мне только что открытую банку сельтерской воды. Холод вытягивает тепло из моей ладони.

— Думаю, тебе стоит ему позвонить, — говорит она.

Я едва не роняю банку.

— Что? Зачем? Тут нечего говорить.

— Разве? — В её голосе появляется что-то странное, мягко направляющее, словно она знает нечто, чего не знаю я.

— Нет, — отвечаю я. — Если мы снова поговорим, всё станет только сложнее. А я не могу туда возвращаться. Не сейчас, когда всё, наконец, начинает обретать смысл.

Она склоняет голову. Она стёрла размазавшуюся тушь и теперь выглядит как более старая, более мудрая версия меня самой.

— Я скажу только одно. Я никогда не видела, чтобы ты так светилась, как сейчас. Когда ты говорила о нём, каждый раз, когда произносила его имя, у тебя было такое выражение лица. Словно ты вдруг стала более живой, чем когда-либо была с Майклом.

Я прячу сжатые губы за глотком газированной воды.

— Мама. Он мне лгал. Тогда и сейчас.

Она вздыхает и заправляет прядь моих волос за ухо.

— А потом сказал правду. Я всю жизнь была слишком опекающей, но вот мы здесь, и теперь я собираюсь быть лучше. Мы все совершаем ошибки, милая. А потом учимся. Мы все всё время растём. И я не думаю, что в этом мире есть хоть один человек, который не заслуживает второго шанса.

Второго шанса. Не могу поверить, что слышу это от своей матери.

— Но у тебя ведь не было второго шанса. После смерти Джасператы уже никогда не была прежней. Некоторые раны слишком глубокие, чтобы от них оправиться. — Я сжимаю зубы. Не могу поверить, что вообще это сказала.

Но она не ломается. Слёзы лишь собираются в её глазах.

— Нет, я никогда не стала прежней. И уже не стану. Но я могла бы справиться лучше. Я могла бы… — Она опускает взгляд.

— Что?

Проходит целая вечность, прежде чем она решается. — Отпраздновать твой день рождения.

Меня это ошарашивает. Я не знала, что она понимает, насколько это меня задело.

— Я должна была, — продолжает она.

Я делаю глубокий, бесконечный вдох.

— Ты всё ещё можешь, знаешь. Если хочешь. В следующем году.

Она поднимает взгляд, её улыбка робкая.

— Может, я свожу тебя вWoodhouse? Сходим на массаж. Потом пообедаем. Что-нибудь изысканное.

Я раскрываю рот. А потом начинаю плакать. И она снова начинает, и через мгновение я рыдаю у неё на плече, как маленький ребёнок с разбитой коленкой, обвив руками её шею.

Когда мы, наконец, отстраняемся друг от друга, я спрашиваю: — Ты скажешь папе? Про Грецию? Почему мне нужно ехать?

— Конечно.

— И что он подумает?

Мама делает паузу. — Скорее всего, то, что я скажу ему думать.

Я хихикаю, а потом икаю. Как дерзко с её стороны.

У двери она возится с зонтом и в последний раз оглядывается вокруг.

— То, что ты сделала с этим домом, невероятно.

Я помогаю ей надеть пальто. — Тебе нравится?

— Очень. Честно, раньше я никогда не понимала это место. А теперь, кажется, понимаю.

Я киваю. Лучше и не скажешь.

— И, Мина, — она оборачивается в открытом дверном проёме, обрамлённая шелковистой влажностью снаружи. — Ты была права. Начать всё заново невозможно. Но это не значит, что нельзя начать по-новому.

Она оставляет меня стоять, моргая, с головой, полной вихря мыслей.

Это не значит, что нельзя начать по-новому.

Из уст моей собственной матери — человека, у которого больше причин цепляться за прошлое, чем у кого бы то ни было из всех, кого я знаю.