Летом после того, как Майклу исполняется тридцать восемь, он исчезает.

Всего на час, но для него это совершенно нехарактерно, а ведь сегодня вечером мы должны пойти на открытие новой художественной галереи в Сигроув. Это как раз тот тип мероприятия, который обожает мой муж: повод нарядиться с размахом и беседовать с блистательными людьми приглушёнными, благоговейными голосами, закусывая изысканными канапе. Если честно, я тоже ждала этого вечера. Мне не так уж часто удаётся вытащить его с работы так рано.

Я уже надела облегающее платье и высушила волосы феном, а его всё нет. Он уехал на ежегодный медосмотр несколько часов назад, и я не могу представить, чтобы приём у врача длился так долго.

Я звоню ему. Он не отвечает, и тогда я открываю приложение для обмена геолокацией. С того дня в Сиэтле я боюсь моментов, когда не могу с ним связаться, хотя пользовалась этой штукой всего пару раз.

Синяя точка Майкла ровно пульсирует на карте, и пальцы сжимаются вокруг телефона.

Он находится в месте, где ему быть категорически нельзя.

Меньше чем через минуту я уже вылетаю с подъездной дорожки. Зелень по сторонам смазывается в сплошное пятно. Это какая-то ошибка. Сбой приложения. Или, может быть, у Майкла спустило колесо, и ему пришлось остановиться.

Но, завернув за последний поворот, я чувствую, как у меня переворачивается сердце. BMW X7 Майкла припаркован у магазина с алкоголем, прямо у входа.

Я ставлю свой Genesis рядом, ладони влажные. Мой муж трезв уже тринадцать лет. Я не могу представить, что могло заставить его это нарушить.

Я выскакиваю из машины, потом замираю. Майкл сидит за рулём, лицо бледное, как полная луна. Он смотрит в пустоту — не на меня и, судя по всему, даже не на магазин.

Я обхожу машину и дёргаю пассажирскую дверь. Она не заперта. Я сажусь внутрь.

— Майкл?

Он поворачивает взгляд ко мне слишком медленно. Что-то определённо не так. Его щёки отдают зеленоватым оттенком, и у меня скручивает живот.

— Я не заходил, — безжизненно говорит он. — Я хотел, но не зашёл. Я надеялся, что ты приедешь и остановишь меня.

Я сглатываю. — Ладно. Хорошо. Это хорошо. Но что ты здесь делаешь? Чтослучилось?

Он не отвечает. Он смотрит на меня и одновременно как будтосквозь.

— Что-то на приёме у врача? — осторожно спрашиваю я. Тишина. — Майкл? Ты меня пугаешь.

— Я был с тобой несправедлив, — внезапно выпаливает он.

Я откидываюсь на сиденье. — Что?

— Я не… — он замолкает, качает головой. — Ничего. Мне просто… нехорошо. Кажется, меня сейчас вырвет. Поехали домой?

Напряжение в животе немного отпускает. Пищевое отравление могло бы объяснить и зеленоватый цвет лица, и испарину на лбу. Пару месяцев назад я сама так отравилась и провела вечер, свернувшись у унитаза, в таком бреду, что мне казалось, будто я слышу звонок ошейника Пенни, хотя её уже много лет нет с нами.

— Конечно, — говорю я. — Давай, переходи на эту сторону. Я поведу.

Дома я укладываю Майкла в постель, ставлю рядом стакан воды, к которому он так и не притрагивается, а потом спускаюсь вниз сварить суп, вдруг это поможет его желудку. Но когда я возвращаюсь наверх с миской, он уже спит, хотя на часах всего семь вечера.

Я наблюдаю за ним из дверного проёма. Он не шевелится, и в конце концов, я оставляю его в покое.

На следующей неделе у Кейт рождается дочь.

Через три дня моя лучшая подруга пишет мне сообщение: «Знакомься, Эвелин!» На фото Кейт сидит на диване, прижимая к груди сморщенного младенца. Под глазами у неё тёмные круги, но улыбка выглядит искренней.

Я: Она прекрасна. И ты справиласьвоительница! отвечаю я, потому что это правда.

Кейт: Справилась. И слава богу, что всё закончилось. Маргариты в Tequila Mockingbird сегодня? Мне очень нужен хотя бы час без режима “мама”.

Я колеблюсь — не уверена, что матерям положено напиваться через три дня после родов. С другой стороны, откуда мне знать? К тому же Кейт говорила, что в этот раз сразу переходит на смесь: после многомесячной эпопеи с сыном Хантером — консультанты по лактации, адская боль в сосках и море ночных слёз — она полностью отказалась от грудного вскармливания. И она заслуживает отпраздновать то, что больше ни один дополнительный человек не пинается у неё под рёбрами.

Я поднимаюсь по лестнице в кабинет Майкла. С того случая у магазина он сам не свой. Несколько раз я ловила его на том, что он просто смотрит в окно вместо работы, а за ужином он поднимает на меня взгляд — преследующий, тревожный, словно собственные мысли пугают его.

Но всякий раз, когда я спрашиваю, что случилось, он встряхивается и улыбается.

— Эй, — говорю я из дверей. — Ты не будешь против, если я сегодня выйду с Кейт?

Он поднимает глаза от стола.

— Конечно. Тебя потом понадобится подвезти?

Я делаю паузу. Я знаю, о чём он спрашивает — собираюсь ли я пить. По негласному соглашению я никогда не пью при нём, но за эти годы пару разпозволяла себе выпить с Кейт.

— Не знаю. Можно я тебе позвоню, если что?

— Конечно, — отвечает он мягко, будто всё в полном порядке. Может, так и есть. — Как тебе будет удобно, ангел.

За ужином я действительно пью маргариту. Четыре штуки — и все они накрывают меня разом, стоит только встать из-за стола.

Я спотыкаюсь. Кейт обнимает меня за плечи, поддерживая, пока мы идём к парковке. Таннер, к моему удивлению проявив чудеса компетентности, сумел усадить обоих детей в машину, чтобы за нами заехать, и я с облегчением выдыхаю — не придётся звонить мужу.

Что бы с ним ни происходило, сейчас я не хочу об этом думать.

— Как продвигается операция «Отпуск»? — бормочет Кейт мне в ухо. — Ты уже уговорила Майкла снова сесть в самолёт?

Я бы вздрогнула, если бы не выпила так много. А так я просто икаю. Огни ресторана мерцают и плывут в темноте.

— Всё ещё работаю над этим.

Мне не хочется говорить остальное: что спустя три с лишним года после Гавайев я почти сдалась. Вместо этого я приняла, что это и есть моя жизнь. У меня хороший муж, хороший дом, лучшие друзья.

Просить большего эгоистично.

Таннер подъезжает на Suburban. Он машет нам через лобовое стекло и прикладывает палец к губам — дети спят.

— Пошли, — говорю я. — Наш рыцарь в сияющих доспехах прибыл.

Кейт забирается назад, втискиваясь между двумя детскими креслами. После нескольких неловких попыток я умудряюсь забраться на пассажирское сиденье и пристегнуться.

По дороге к моему дому Кейт начинает плакать. Обычно я бы насторожилась — моя лучшая подруга редко даёт волю слезам, но с учётом алкоголя и послеродовых гормонов я решаю, что это вполне ожидаемо.

— Она такая красивая, — всхлипывает Кейт. — Я не могу поверить, что мы еёсделали. Это же просто с ума сойти, правда?

Когда Таннер останавливается у моего дома, я посылаю беззвучные воздушные поцелуи в сторону заднего сиденья, чтобы не разбудить малышей, и кое-как выбираюсь из машины. Уже с подъездной дорожки я замечаю тёплый жёлтый свет, заливающий задний двор. Майкл в своём кабинете.

Я тихо проскальзываю в дом и, покачиваясь, поднимаюсь наверх в спальню. Провожу зубной щёткой по зубам, плещу водой в лицо и падаю в кровать, даже не переодевшись в пижаму.

Я бы сказала «спокойной ночи», если бы не была так чудовищно пьяна. Даже в этом состоянии я понимаю, что демонстрировать своё опьянение Майклу было бы невероятно жестоко.

Мир делает медленный, тошнотворный оборот, и я проваливаюсь куда-то, не совсем понимая, сплю я или бодрствую. В конце концов, сильная рука обнимает меня за талию. Кровать прогибается под чьим-то весом.

Мои веки трепещут. Темно, хотя я не помню, чтобы выключала лампу. Выключала ли? Который сейчас час? Десять вечера или пять утра, я не знаю. Я даже не уверена, что нахожусь в своей спальне, а не в каком-то бесформенном сновидении.

— Ты не спишь? — шепчет голос у моего уха.

Он похож на голос Майкла и всё же нет. В словах тянется что-то глубокое и надломленное.

— Я люблю тебя. — Тёплое дыхание касается моего уха.

У меня не хватает сил ответить. Тело тяжёлое, голова мутная.

— Надеюсь, ты понимаешь, что это по моим собственным причинам, — продолжает голос. — Даже если ты никогда по-настоящему меня не любила.

Я замираю. Всё внутри стихает. Я люблю его. Конечно, люблю. Что за странный сон?

— Я пытался заставить тебя, — говорит он. Рука вокруг меня сжимается крепче. — Правда пытался. Но теперь я думаю… может, не стоило. Может, надо было отпустить тебя давным-давно.

Отпустить меня?

— Мне просто… ты была нужна мне, — шепчет он. — И всё ещё нужна. Что бы случилось, если бы ты не остановила меня тогда, у магазина?

Я открываю рот — или пытаюсь — но не могу издать ни звука.

А в следующий миг сон рассыпается. Он ускользает в шелковистую, качающуюся темноту и уносит меня с собой.

Утром кажется, будто кто-то изнутри прошёлся по моей голове кувалдой.

С тихим стоном я подтягиваюсь в сидячее положение. Часы на тумбочке Майкла показывают почти одиннадцать, и я свешиваю ноги с кровати, прежде чем решаюсь пересечь комнату. Боже, с таким похмельем я не сталкивалась со времён колледжа.

Я кое-как приглаживаю спутанные волосы, выпиваю ибупрофен и выхожу из спальни. К моему удивлению, кабинет Майкла пуст.

Я нахожу его внизу, на кухне. Воздух густо пропитан тяжёлым запахом жарящегося бекона и сладкого французского тоста.

Он готовит. Инасвистывает.

Я плюхаюсь на табурет у кухонного островка и щурюсь.

— Я и не знала, что ты умеешь свистеть.

С театральным жестом Майкл ставит передо мной огромную тарелку. Его глаза искрятся.

— Теперь знаешь. Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно. — Одно это слово грозит расколоть мне голову пополам. — Почему ты такой бодрый?

Его улыбка становится шире.

— Потому что сегодня утром мне позвонил врач. И новости хорошие.

Я смотрю на еду, потом на него. Он наблюдает за мной выжидающе — лицо открытее, чем было всю последнюю неделю.

— Какие хорошие новости?

— Пришли результаты биопсии. Доброкачественно. Рака нет.

— Биопсии? — Я качаю головой, гадая, не вызывает ли похмелье слуховые галлюцинации. — Какой ещё биопсии?

— Доктор Марайда на прошлой неделе нащупал уплотнение. В яичке. Пришлось делать УЗИ и терпеть, как в меня втыкают здоровенную иглу. Но оказалось, ничего страшного. Просто испуг.

Я замираю. — Ты думал, что у тебя рак? И не сказал мне?

— Я не хотел тебя волновать.

Я ошарашенно смотрю на него.

— Я твоя жена. Вообще-то, это моя работа — волноваться, когда, знаешь ли… происходит что-то важное.

Он не отшатывается от обвинения в моём тоне. Слова словно скатываются с него, как с гуся вода.

— Я хотел тебя уберечь, Мина. Не было смысла нам обоим страдать. Если только не оказалось бы, что страдать действительно есть из-за чего.

Я делаю паузу, обдумывая это. В памяти всплывают обрывки вчерашнего сна.

— Это поэтому…?

Он ждёт, слегка наклонив голову.

У меня покалывает щёки. Я ведь спала. Майкл никогда так не говорит. И всё же…

— Мне приснился очень странный сон прошлой ночью.

Он даже не моргает. — О чём?

— Это был ты, кажется. Или кто-то с твоим голосом. Ты лёг в кровать и говорил всякие вещи о том, что должен был сделать иначе. Как будто… как будто ты о чём-то сожалел.

Его лицо становится задумчивым, но я не вижу в нём узнавания.

— Просто кошмар. Вся эта история была кошмаром, и теперь он закончился.

Я ищу, что ответить. Мне трудно поверить, что он нёс это в себе целую неделю и ничего мне не сказал. И всё же почему-то я не удивлена.

— Знаешь, я тут подумал, — говорит Майкл. — Может, нам стоит съездить в отпуск. Вернуться на Гавайи.

Всё вокруг будто отступает: запах еды меркнет, даже гул в голове стихает. Тело наполняется теплом, а старые мечты накрывают с такой силой, что у меня кружится голова.

— На Гавайи? — Я могла бы снова провести с ним ночь на пляже. Снова держать этого мужчину в своих объятиях. — Правда?

— Конечно. Я могу попросить у врача ксанакс. Так перелёт будет легче, правда? Приму столько, что даже не замечу, как сяду в самолёт. И в этот раз нам будет ещё веселее.

— Это невозможно, — автоматически отвечаю я.

Улыбка Майкла на мгновение дрогнула, но тут же вернулась.

— Давай сделаем это.

— Ладно, — шепчу я, забывая и про страх перед раком, и про туманный сон. Боже, как же я его люблю. Сильнее, чем когда-либо.

Вот только поездка так и не случается. Несколько месяцев Майкл ускользает от моих попыток назначить дату, а когда мне, наконец, это удаётся, рабочий кризис заставляет его всё перенести.

А потом, в феврале, меньше чем через две недели после его тридцать девятого дня рождения, мне звонят.

Звонок, который меняет всё.