С тяжёлым эхом телефонного звонка Грейсона в голове мне хочется только одного — сойти с крыльца домика и уйти прямо в лес. Но если Майкл и научил меня чему-то тогда, когда мы ещё вместе бродили по горам, так это никогда не отправляться в глушь без трёх вещей: одежды, в которой можно пережить ночь, способа развести огонь и источника света.

В лесу, говорил он, никогда не знаешь, что случится. Если что-то пойдёт не так, ты можешь не выбраться оттуда по собственному расписанию.

С первыми двумя пунктами проблем нет. Я натягиваю беговые шорты поверх леггинсов, запихиваю в рюкзак непромокаемую куртку, затем кладу туда две зажигалки и бутылку воды.

Остаётся свет. Мой налобный фонарь на батарейках пылится в ящике в Сигроув, так что я выхожу в тусклый одноместный гараж, в котором никто никогда толком не парковался, и ищу замену.

И здесь следы долгого владения моей семьёй исчезли, но за стопкой запасных оконных сеток я нахожу забытый красный металлический керосиновый фонарь. Проволочные петли обвивают стеклянную колбу в центре. Ржавый регулятор поднимает и опускает фитиль.

Фонарь вызывает воспоминания о летних ночах под гром, когда отключали электричество, и мы с родителями играли в настольные игры при его свете. В детстве мерцающее волшебство тех вечеров опьяняло меня. Мне всегда казалось, что мы отправились в приключение, хотя даже не выходили за порог.

Теперь эти воспоминания лишь давят болью под рёбрами. Таких ночей у меня больше никогда не будет, никаких заливистых партий в «Монополию» с собственными детьми. Хотя, если честно, их бы и так не было — мы с Майклом рано договорились, что не хотим детей, а наблюдение за тем, как Кейт тяжело даётся материнство, только укрепило меня в этом решении. Но вот другая часть… муж, к которому можно прижаться, спорить из-за Парк-Плейс и есть попкорн… Я думала, что он будет у меня навсегда.

Глаза щиплет. Я моргаю, прогоняя слёзы, и выношу найденный фонарь наружу. Почти шесть вечера, и хотя тени ещё не легли, свет растаял тем особым образом, из-за которого всё кажется теплее, чётче и ближе. Во дворе высокая трава цвета волос Майкла колышется на ветру. Зубчатые горы сияют, подставив лица солнцу.

Между ними тянется сплетение густых зелёных теней. Деревья будто смотрят на меня, дружелюбно и с памятью.

Я перехожу через журчащий ручей, который делит двор пополам, и мир меняется. Солнечный свет отступает, погружая меня в царство приглушённого щебета птиц, терпкого запаха хвои и синих теней, которые касаются кожи, как прохладная вода. Я раскачиваю фонарь в руке, пока под ногами потрескивают сосновые иголки.

Тропы нет, поэтому я запоминаю ориентиры. Большинство людей не осознаёт, как легко потеряться в лесу, но это может случиться внезапно. Однажды в национальном паркеМаунт-Рейнир мы с Майклом сошли с тропы в поисках места для пикника и потеряли ориентиры. Он тогда всё мне объяснял — как использовать рельеф местности, чтобы понять, куда идти. И довольно скоро мы снова стояли на тропе.

От этого воспоминания в горле поднимается всхлип, и я давлю его, пока желание не проходит.

Боже, как же я хочу, чтобы мы навсегда остались такими. Чтобы у меня была жизнь с настоящим Майклом — чистым, прежним. С тем человеком, которым он был бы, если бы они с Грейсоном не вырвали друг другу сердца.

Я выхожу на поляну, где мох ложится особенно густо, укрывая поваленные стволы зелёными мантиями. Усаживаюсь по-турецки, ставлю фонарь перед собой. Отброшенные сосновые иголки колют сквозь ткань брюк.

Тяжело вздыхаю и оглядываюсь, внезапно чувствуя себя глупо. Это место прекрасно, но чего я ожидала? Что послушаю, как поют птицы, подставлю лицо пятнистому свету и вдруг всёпройдёт?

И всё же чем дольше я сижу, дыша в унисон с лесом, тем мягче становятся мои острые, надломленные края. Это место — полная противоположность моему дому в Сигроув. Никаких стерильных поверхностей, которые нужно полировать до изнеможения. Никаких хромированных приборов, отражающих моё выцветшее лицо, нравится мне это или нет.

Ни одной прямой линии, ни одного чёткого угла. Только мягкая красота и земная колыбельная шуршащих сосен.

Хруст ветки разбивает тишину.

Я вскакиваю, инстинктивно выставляя фонарь вперёд, словно могу отогнать им тени. Но день ещё не угас, поэтому я заставляю себя опустить руку и щурюсь в подлесок.

Ветви шевелятся. Что-то большое раздвигает опавшие листья. Через мгновение из куста появляется покрытая мехом голова. Оченьширокая меховая голова.

Я смотрю в бездонные тёмные глаза чёрного медведя.

Пульс срывается в бешеный галоп. Я пытаюсь вспомнить, что говорил Майкл — смотреть зверю в глаза? Не смотреть, чтобы не казаться угрозой? Кричать? Молчать?

Прошло так много времени, что я не помню. Я знаю только одно: бежать нельзя.

Медведь фыркает и скребёт землю лапой. Рядом с ним неуклюже появляется шелковистый медвежонок.

Чёрный ужас бросается по венам, заставляя меня пятиться. Это я помню точно: самый опасный медведь в лесу — это мать со своим детёнышем.

Медведица опускает голову, и инстинкт берёт верх. Я возвращаюсь к тому, что спасало меня уже не раз.

Я бегу.