В нашу седьмую годовщину я наконец достигаю предела.

Когда я снимаю стейки с гриля для нашего праздничного ужина, за окном уже темно. Майкл всё ещё не спустился, поэтому я раскладываю спаржу, накрываю на стол, зажигаю две тонкие свечи и наливаю игристый яблочный сидр.

Мой муж уже десять лет в трезвости, и меня до сих пор поражает, как быстро пролетело это время. Десять лет словно одно мгновение, шесть с половиной из них мы прожили здесь, в Сигроув. Как и ожидалось, переезд дал мощный толчок бизнесу Майкла и Бенни, и теперь мы живём в полном финансовом комфорте, а мой муж счастлив как никогда. Он обожает постоянную загруженность работой. А я…

Ну, мне тоже вроде бы не на что жаловаться. Теперь я зарабатываю писательством, как всегда мечтала, пусть и бесконечное описание медицинских приборов совсем не то, что я когда-то представляла.

Я расставляю последние штрихи на столе. Бросив взгляд в зеркало в коридоре — убедиться, что локоны лежат как надо, а маленькое чёрное платье сидит идеально, я поднимаюсь наверх.

Как обычно, Майкл склонился над чертёжным столом, полностью погружённый в очередное архитектурное чудо, рождённое его воображением. Я прочищаю горло.

Он поднимает глаза.

— Привет.

— Привет. Ужин готов.

— Отлично. — Он улыбается той самой приглушённой улыбкой, которая говорит: мыслями он всё ещё где-то далеко, в мире чертежей. — Сейчас приду.

Внизу я жду так долго, что стейки успевают остыть. Я вздыхаю, думая о том, сколько они стоили, но… что ж. Мы можем себе это позволить, благодаря ему.

Наконец Майкл садится напротив меня и аккуратно кладёт на колени безупречно белую льняную салфетку.

— Выглядит потрясающе. Спасибо. И с годовщиной.

— С годовщиной, — отвечаю я, и мы чокаемся. Сладкий сидр шипит у меня на языке.

За ужином мы обсуждаем всё привычное: чудесную июльскую погоду, званый ужин с Кейт и её новым мужем, вопрос — заводить ли нам собаку. Я голосую «за», Майкл «против». Слишком много хлопот, говорит он, без особой на то причины.

В итоге я уступаю, потому что этот разговор скорее способ выпустить пар, чем что-либо ещё. Замена настоящему разговору отом, чего он не может мне дать. Я уже поднимала эту тему достаточно раз, и всё заканчивалось тем, что он отправлял меня на пробежку.

Когда мы переходим к десерту, Майкл кладёт на стол конверт.

Я застываю.

— Мы же договорились — никаких подарков, — пищу я.

— Не удержался, — улыбается он. — Ты же знаешь, как я люблю баловать своего ангела.

Я пытаюсь унять стук крови в висках, но это ведь не коробочка с украшением. Этоконверт. Тот самый, в котором вполне могут быть билеты на самолёт.

Я не выдерживаю и секунды — хватаю конверт, разрываю его и вытаскиваю…

…подарочный сертификат. К заводчику собак. На шокирующе крупную сумму.

Я переворачиваю бумагу в руках, нахмурившись.

— Что это?

— А на что похоже?

— Но… ты же только что сказал... — я снова заглядываю в конверт, но он пуст.

— Это был блеф, Мина. — Он явно смущён моей нерадостной реакцией. — Я нашёл здесь, в Сигроув, заводчика с помётом чистокровных лабрадоров. Завтра у нас назначен просмотр.

— Щенок? Чистокровный? — Я тереблю сертификат.

Если бы Майкл когда-нибудь согласился, я представляла нас в приюте, выбирающих беззубую, полуслепую старую дворнягу, ту, которой больше всего нужны любовь и тепло на закате жизни.

К тому же, на такие деньги Дарлин могла бы полгода финансировать весь приют.

Лицо Майкла вытягивается. — Это не то, что ты хотела?

Я убираю сертификат.

— Я… Когда я говорила, что хочу собаку, я имела в виду ту, которой нужен дом.

Он смотрит на меня так, будто я говорю на другом языке.

— А. Понятно. Ну, если ты хочешь из приюта так и сделаем. Я просто позвоню заводчице и скажу, что мы передумали.

Я натягиваю улыбку. Мне нравится мысль о вонючей старой собаке, развалившейся на наших безупречных кожаных диванах, но…

Пустота, которую должен был заполнить разговор о собаке, только расширяется.

Майкл хмурится.

— Почему ты сейчас не выглядишь счастливой?

О боже. Как же я ненавижу, что делаю это. Я улыбаюсь шире.

— Ясчастлива. Спасибо.

Когда он внимательно вглядывается в моё лицо, я понимаю, что не обманула. На мгновение у меня появляется странное желание принести ему карандаш: он изучает меня так же, как свои чертежи, будто может спроектировать нужный результат. Подвинуть тут угол, сместить там стену — и вуаля, всё на своих местах.

Его хрипловатый голос звучит напряжённо: — Что это на самом деле, Мина?

Я уговариваю себя отпустить тему. И почему-то не делаю этого.

— Честно? Разговоры о собаке были просто способом отвлечься.

— От чего?

— От того, чтобы попросить о том, чего я действительнохочу.

— И это?

Я прикусываю губу. Только не сегодня. Я и так знаю, чем всё закончится.

— Неважно.

Его губы сжимаются. — Ты хочешь поехать в отпуск.

Я ковыряю спаржу в тарелке.

— Это ты сказал, не я.

Майкл вздыхает.

— Это когда-нибудь перестанет всплывать? Ты же знаешь, какая у меня работа.

— Ты просилнесколько лет, Майкл, — выпаливаю я. — Прошлошесть с половиной.

— Сейчас в бизнесе безумие.

— В бизнесевсегда безумие. А как же то, что Бенни и Сара прошлое Рождество провели на Таити? Если он может уехать, почему ты не можешь?

— Я дал тебе всё остальное. Всё, что ты только могла пожелать.

Я вздрагиваю, в его голосе слышится усталость и ожесточение, будто он сделал всё возможное, чтобы я была счастлива, и не понимает, почему это не сработало.

Я оглядываюсь вокруг. Я правда счастлива. Должна быть. У меня есть всё — красивый дом, пусть и не там, где я думала осесть, красивый муж, красивая жизнь. И всё же…

Я прочищаю горло. Чёрт.

— Ты помнишь, как мы ездили к той обсерватории, когда только познакомились? Той, что под Сиэтлом?

Он медленно моргает.

Пустота в его взгляде ранит меня. Неужели он забыл?

— Там ты впервые сказал, что любишь меня.

— Точно. — Он кладёт вилку. — И что?

— Я часто думаю об этом. — На самом деле, постоянно, но не буду давить. Я мну салфетку, потом бросаю её на стол. — Я всё время вспоминаю, как ты смотрел на звёзды и говорил те слова. В тот момент весь мой мир перевернулся. Казалось, что мы одни во вселенной, только мы, небо и свобода. И мне этого не хватает. Мне не хватаетнас.

Его взгляд уходит в сторону. Будто он слишком хорошо понимает, что больше не тот человек, который стоял на вершине горы и читал стихи звёздам.

— Это была другая жизнь, Мина. Другой я.

Сердце застревает у меня в горле.

— Это не обязательно должно быть в прошлом. Если бы мы просто куда-нибудь поехали, если бы смогли вырваться из Вашингтона, мы могли бы снова найти друг друга. Как раньше.

Он безрадостно усмехается. В этом есть что-то пустое, будто я могла бы протянуть руку и пройти сквозь него.

— Всё меняется. — Он говорит спокойно, но под поверхностью бьётся что-то запертое. — Люди меняются. Это я сейчас. Это наша жизнь. Я не знаю, чтоещё могу тебе дать.

Я откидываюсь на спинку стула, растерянная. Конечно, он изменился. За десять лет и я изменилась. Но мне кажется, будто он забыл собственные слова, будтоуснул. Как и я.

Как же мне хочется проснуться. Разбудить того Майкла, в которого я влюбилась, вытащить его из спячки, в которую его загнал Грейсон. Я уверена, он всё ещё там, под слоями боли. Где-то под дедлайнами, стрижками и походами в магазин.

— Ты когда-нибудь отпустишь это? — тихо спрашивает он.

У меня вырывается дрожащий вдох.

— Думаю, нет.

Это правда. Под глянцем нашей жизни я никогда не забывала, что отказалась от Греции ради него. Ради этого. Я не жалею о жертве, но всегда думала, что Майкл проживёт со мной хотя бычасть моей мечты. Но он отказывается. Годы это гложет меня, и теперь моей боли просто некуда больше деваться, кроме как выплеснуться прямо за этот стол.

— Почему бы тебе не съездить куда-нибудь с Кейт? — напряжённо говорит он. — Слетай в Канкун или ещё куда.

— Я не хочу с Кейт, — выдавливаю я. — Я хочу…

Слова не идут, а в голове вихрем проносятся варианты. Я хочу путешествовать сним. Я хочу, чтобы он проснулся. Чтобы разбудил меня. Чтобы мы снова стояли под звёздами и держались за руки.

Майкл закрывает глаза, словно берёт себя в руки. Потом смотрит спокойно.

— Мина. Иди сюда.

Я колеблюсь, потому что знаю, ещё до того, как подойду и его пальцы скользнут по моим бёдрам, что будет дальше. Одно прикосновение и я таю.

Это всегда срабатывает. И он это знает.

Так и есть — стоит ему притянуть меня, как желание берёт верх. Я рву его рубашку, пуговицы летят, дёргаю молнию. Он стаскивает с меня бельё, и я опускаюсь на него прямо за обеденным столом, бессвязный стон срывается с губ, когда мы становимся одним целым.

Его пальцы задирают мне платье и впиваются в голую кожу. Я двигаюсь отчаянно, словно мне жизненно нужно это чувство, выгибаюсь, закрываю глаза.

Майкл держит меня. Я поднимаюсь всё выше, выше и взрываюсь где-то в стратосфере.

Когда я прихожу в себя, обессиленная и прильнувшая к нему, поднимаю голову.

Он смотрит на меня.

— Вот что у нас есть, ангел. Это. И наш дом, и наша жизнь. Где мы заботимся друг о друге. Забудь прошлое.

— Яне могу, — шепчу я. — И это не меняет ничего из того, что я сказала.

Тревога мелькает в его глазах и тут же исчезает.

— Чего ядействительно хочу на нашу годовщину, — настаиваю я, — так это поехать куда-нибудь. С тобой.

Он медленно выдыхает.

— Ладно. Побережье Орегона? Можем поехать на машине в следующие выходные…

— Нет. — Мы уже делали это прошлым летом, и этого было недостаточно. Мы просто перевезли всю ту же работу — его созвоны, мои смертельно скучные статьи для «Ежемесячника медицинских устройств» в другое место. — Я хочу по-настоящему куда-нибудь полететь. Самолётом. Без полумер.

Его тело напрягается. Я боюсь смотреть на него, поэтому сосредотачиваюсь на том, чтобы привести себя в порядок и взять чистую салфетку.

— Я не люблю летать, — говорит он резко.

Я хмурюсь. Он никогда этого не говорил. И когда я наконец смотрю ему в глаза, знакомая завеса опускается между нами.

— Я не знала. — Может, стоило бы списать всё на страх полётов и остановиться, но слова продолжают литься. — Но ты хочешь сказать, что мы вообще никуда не поедем, если туда нельзя добраться на машине?

Майкл неопределённо мычит, заправляет рубашку и начинает убирать со стола. А я остаюсь стоять с салфеткой между ног и камнем в горле.

Я пытаюсь держаться, но когда он уходит к раковине, мне кажется, что я теряю почву под ногами. Будто он вырывает у меня тот вечер в обсерватории — воспоминание, которое я берегла как святыню.

Он поднимает глаза от посуды.

— Тебе станет легче, если ты сходишь на пробежку.

Я не хочу, чтобы он видел, как я близка к срыву, поэтому поднимаюсь наверх, переодеваюсь в спортивную одежду и выбегаю в ночь.

Хотя уже девять и кромешная тьма, я бегу, пока лёгкие не начинают гореть, а зубы стучать.

Когда возвращаюсь, Майкл уже убрал стол и отполировал гранит. Кухня сияет, как новая. Но он не лёг спать. Свет горит в его кабинете.

Я поднимаюсь по лестнице. Сегодня пробежка не помогла. Сегодня я не собираюсь отступать.

Я не могу. Я слишком по нему скучаю.

В дверях кабинета я упираю руки в бока. Майкл удивлённо поднимает голову.

— Я так больше не могу, — заявляю я. — Я не могу быть замужем за человеком, который никуда не хочет ехать со мной. Ты обещал, что мы будем путешествовать, и мы этого не делаем. Так что, если твой ответ всё ещё «нет», завтра я записываю нас к семейному психологу.

Его глаза расширяются. Он моргает, явно поражённый тем, что я вышла из привычного сценария. Тишину нарушает только тиканье часов.

— Скажи что-нибудь.

— Я… — Он сглатывает. — Ладно.

— Ладно — это «пойдём к психологу»? Или «бронируй билеты»?

Он сжимает переносицу рукой с карандашом.

— Я имею в виду, ладно, бронируй. Господи, Мина. Просто… Куда мы летим?

Я чуть не задыхаюсь. Не верю своим ушам. ВГрецию, хочется сказать мне, но я знаю — этот шанс упущен. Лучше выбрать что-то без пересечения границ. Так и маме объяснять проще.

— На Гавайи.

— Хорошо, — говорит он. — Выбирай даты и бери билеты в первый класс. Плати с MasterCard.

У меня отвисает челюсть. Мы оба сегодня ломаем правила, потому что дать мне такую свободу — значит вмешаться в его работу…

Я не смею додумывать. Есть выражение про дарёных коней, и оно сейчас как нельзя кстати.

— Спасибо, — говорю я. — Боже. Я так тебя люблю. — Я разворачиваюсь.

— Мина?

Я оборачиваюсь — он всё ещё повернут ко мне, спиной к столу.

— Да?

— Я тоже тебя люблю. Ты ведь знаешь?

— Знаю.

Пауза.

— Ты всё ещё хочешь собаку? — спрашивает он.

— Да. — Я улыбаюсь. — Всё ещё хочу собаку.

Через неделю мы привозим домой лохматую двенадцатилетнюю дворнягу с рыжевато-медной шерстью и ужасным запахом из пасти. В приюте предупреждают, что из-за проблем с почками ей придётся всю жизнь принимать специальные таблетки — именно поэтому прежняя семья, по всей видимости, от неё отказалась, но мне всё равно. Я влюбляюсь в неё ещё до того, как она плюхается рядом с моим столом в гостиной.

Мы называем её Пенни.

— Только не пускай её на мебель, — говорит Майкл.

Я тянусь через подлокотник кресла и глажу Пенни по голове.

— По-моему, она бы и при всём желании не смогла залезть на мебель.

Он усмехается.

— Справедливо. Может, ты и правда была права насчёт того, чтобы не заводить щенка.

Я улыбаюсь в ответ. — Может быть.

В последующие недели всё меняется. Я больше не пишу в одиночестве. Пенни составляет мне компанию, со всем её вонючим дыханием в придачу, а Майкл начинает вставать безумно рано, как раньше. Он даже снова начинает бегать. По теням под его глазами я вижу, что поздние ночи и ранние подъёмы дают о себе знать, но когда спрашиваю почему, он лишь приподнимает рубашку, демонстрируя заново вылепленный пресс.

— Мы едем на пляж, — говорит он. — Мне правда нужно что-то объяснять?

У меня сжимается живот. Я бы никогда не назвала его толстым, но прежние шесть кубиков постепенно превратились во что-то вроде два. А теперь… теперь он снова выглядит так, как в двадцать пять.

Как и следовало ожидать, он прижимает меня к стене и входит, пока я полностью не теряю себя.

Когда он ставит меня обратно на ноги, колени с трудом соглашаются продолжать меня держать.

— Думаю, нам нужно делать так каждый день в отпуске, — бормочу я. — Дважды в день.

Я жду улыбки, но он смотрит серьёзно. Не тем привычным «я сейчас занят, давай потом», а как-то иначе.

— Вообще-то… как ты смотришь на то, чтобы в отпуске обойтись без секса? Просто ты, я и… мы, смотрящие на звёзды вместе. Ну, как ты это описывала.

— Без секса? — в моём голосе появляется задумчивая нотка. — Как когда мы только познакомились?

Проходит мгновение тишины.

— Да. Именно.

Накатившая тоска застаёт меня врасплох. Я обожаю заниматься с ним любовью. Проползла бы ради этого через пустыню. Но не могу отрицать, что наш первый и единственный месяц без секса обладал какой-то особенной магией. Той самой, которую я годами пыталась вернуть. Может, вэтом и есть ключ. По крайней мере, это стратегия, о которой я раньше не думала.

— Ладно, — говорю я. — Давай попробуем. Точнее, не будем пробовать. Десять долгих, мучительно воздержанных дней. Но только потому, что ты дал мне заранее «протестировать» эти новые кубики.

Его плечи расслабляются. Улыбка озаряет лицо.

— Ты сейчас так счастлива.

— Да, — отвечаю я. — Очень, очень.

— Из-за идеи без секса?

— Нет. Потому что я наконец отправляюсь в приключение. — Я тянусь за поцелуем. — С тобой.

В утро вылета мы отвозим Пенни к Кейт. Всю дорогу до Сиэтла меня не покидает ощущение, что я, возможно, жестоко ошиблась. Майкл становится всё тише и тише, и хотя я уговариваю себя не спрашивать почему, в конце концов, не выдерживаю.

— Я просто нервничаю, — говорит он. — Из-за полёта.

— Правда? Всё настолько плохо?

— Да. Я ненавижу самолёты.

— Хм. — Я разглядываю его. Он бледный. Влажный от пота.

Мне трудно понять, как можно бояться полётов и при этом регулярно вести машину по серпантинам, которые по статистике куда опаснее любого самолёта.

— Я могу чем-нибудь помочь? Подержать тебя за руку при взлёте? Подкупить капитана, чтобы объявил, что у тебя день рождения?

Он криво улыбается.

— Всё нормально. Я справлюсь.

Но это так не выглядит. Чем ближе мы подъезжаем, тем сильнее он сжимается, и, проходя досмотр, я думаю, не развалится ли он на части.

У выхода на посадку он всё время проверяет телефон, будто не видя экрана, и я больше не могу молчать.

— Ты так ненавидишь летать по какой-то конкретной причине? Что-то случилось?

Он дёргается и бросает на меня взгляд, щёки пепельно-серые.

— Эм… Я схожу в туалет. Сейчас вернусь.

Я смотрю ему вслед с мучительным ощущением, что задела запретную тему. Что-то связанное с Лили.

Я расправляю своё платье с цветочным принтом и сознательно решаю отпустить это. Майкл уже уступил и с собакой, и с отпуском. Меньшее, что я могу сделать, это позволить Лили и Грейсону остаться в прошлом. К тому же это должно бытьнаше время.

Никаких завтра. И никаких вчера.

Майкла нет несколько минут. Когда он возвращается, выглядит лучше. Удивительно лучше. Он плеснул водой в лицо, волосы спереди влажные, зачёсаны пальцами назад. Румянец вернулся.

Он подходит ближе, останавливается в нескольких сантиметрах.

— Привет.

— Привет.

— Прости. Мне просто нужна была минутка. Так о чём ты говорила?

Я поднимаю на него взгляд. Он так старательно собрал себя, что меня накрывает головокружительным вихрем, тем самым, который лишает дыхания и заставляет думать, не впрыснул ли кто-то мне в кровь чистое солнце.

Через мгновение я понимаю почему.

Майкл смотрит на меня так, какраньше. Без заслонов, без стен — просто открытая аквамариновая бесконечность. Он смотрит так, будто весь остальной мир исчез. Будто я единственная женщина, которую он видит.

По громкой связи объявляют наш рейс. Люди толпятся в очереди, но мы не двигаемся.

Лили не имеет значения, понимаю я. И Грейсон тоже. Ничто не имеет значения — только мы. Только это.

— Ничего важного, — говорю я. — Разве что то, что я безумно тебя люблю.

В его глазах вспыхивает тоска. Он, наверное, уже жалеет о правиле «без секса».

— Я тоже тебя люблю. Ты даже не представляешь.

Моё сердце подпрыгивает.

— Правда? Докажи.

— Как?

Я лукаво улыбаюсь.

— Уверена, ты что-нибудь придумаешь.

Он оценивающе смотрит на меня, прежде чем мы поднимаемся на борт и устраиваемся для долгого перелёта на Оаху. Во время взлёта он напрягается, но когда самолёт выходит на эшелон и табло «пристегните ремни» гаснет, он поднимает подлокотник и берёт мои руки.

— Хочешь доказательств?

— Отчаянно, — отвечаю я.

— Я люблю эти пальцы. — Он целует каждый. — То, как они стучат по клавиатуре. Как обычно и непримечательно это звучит, и какие слова из этого рождаются.

Что-то сжимается у меня в горле.

— Ты про мои медицинские статьи?

— Нет. Про твои путевые заметки.

Я бы вздрогнула, если бы не находила его прикосновения такими успокаивающими. Я не писала путевых заметок много лет и давно считала мечту о тревел-журналистике такой же запретной темой, как Лили. Но, может быть, это только для меня. Может, этоя заперла эту фантазию и выбросила ключ.

Его пальцы скользят вверх по моим рукам, оставляя за собой электрические искры.

— И эти плечи я люблю, как они поднимаются, когда ты чистишь зубы. Словно боишься, что кто-нибудь подкрадётся и украдёт твою пасту.

Я моргаю. Я правда так делаю?

— И эти уши. — Он ласкает мочку. — Мне нравится, что одно закруглённое, а другое чуть заострённое. Едва заметно. Но очаровательно. Как секрет, который можно открыть только если действительно внимателен.

У меня перехватывает дыхание. Боже. Это просто ухо, а меня будто молнией прошивает.

— И эти глаза. — Он притягивает меня ближе. — Я мог бы смотреть в них весь день. Весь год. Всю жизнь.

Долгие мгновения он именно это и делает. Я не могу дышать. Просто смотрю в ответ, в каком-то безумном времени, измеряемом не секундами, а ударами сердца.

— Теперь веришь? — спрашивает он.

На моём лице расцветает улыбка, искреннее любой за последние месяцы.

— Уже начинаю. Но тебе, возможно, придётся продолжать. Пока я не буду полностью убеждена.

Он смеётся. Этот звук скользит мне прямо в живот, всё там стягивает, и я думаю, как же мне пережить следующие десять дней, не сорвав с него одежду. Потому что это работает. Мы ещё толком не оторвались от земли, а свобода полёта, обещание острова, на который я никогда не ступала, этикомплименты — чёрт возьми, эти комплименты, всё кипит у меня в крови, искрится.

Майкл переплетает свои длинные пальцы с моими. Когда наши ладони смыкаются, внутри меня что-то щёлкает, и я думаю: я сделала правильный выбор.

И так будет всегда, пока он держит меня за руку.