Телефон в домике взвизгивает, сотрясая стекло входной двери. Я неловко жонглирую пакетами с продуктами, пытаясь провернуть ключ в замке, но тот заедает.

Телефон звонит снова. Чёрт.

Я роняю пакеты. Что-то бьётся вдребезги, но я не останавливаюсь, чтобы оценить ущерб, просто дёргаю дверь и мчусь к древнему дисковому телефону у кушетки, где хватаю трубку прямо на звонке.

— Алло?

Долгая пауза. Пластик впивается мне в ухо.

— Привет, Мина? Это Грейсон. Грейсон Дрейк.

Его голос прокатывается по мне сверху вниз.

Выдержанный бурбон. Дымные комнаты с дубовыми панелями. Срывающиеся стоны в темноте.

В одну секунду я стою. В следующую — уже на полу, с коленями, сведёнными вместе, и кроссовками, разъехавшимися в стороны. Я понятия не имею, как так получилось, знаю только, что меня сбила с ног какая-то волна.

— Мина? Ты здесь?

О боже. Я сжимаю трубку влажными пальцами. Он так похож на Майкла, что мне не хватает воздуха.

— Это из-за моего голоса? — в его тоне слышится тревога. — Чёрт. Наверное, это странно. Даже моя мать никогда не могла отличить нас по телефону.

— Я сейчас разговариваюне со своим мёртвым мужем, — слышу я собственный голос. — Нет. Ты — не он. Ты другой человек.

— Да, — его голос напрягается.

— Ты Грейсон.

— Ага.

— Фотограф. Не архитектор.

— Верно. — В трубке повисает тишина. — Чёрт. Я знал, что это плохая идея. Я просто… Может, мне лучше повесить трубку?

— Нет, — говорю я. И тут же удивляюсь, как это слово вырвалось из меня так быстро. — Не надо. Пожалуйста.

— Ладно. — Он молчит. Где-то на фоне что-то шуршит, и я представляю его на диване где-нибудь в Сиэтле, со шрамом над бровью, тайной татуировкой и всем прочим.

Это помогает. Шрам. Татуировки. То, чего у Майкла никогда не было.

— Последнее, чего я хочу, это сделать тебе ещё больнее, — говорит он.

— Мой муж мёртв. Мне и так тяжело. Разговор с тобой этого не изменит. — Я прикусываю губу.

На самом деле я в этом не уверена, это почти полная противоположность тому, что я говорила Кейт. Но сейчас мне нужно понять, к чему всё это. И чем дольше я сижу здесь, тем тише становится галоп в моих венах.

— Ладно, — говорит он. — Если ты уверена.

Я жду, что он продолжит, но он молчит. Что бы он ни хотел, похоже, прямо сказать он не собирается.

— Если честно, — решаюсь я, — я удивлена, что ты связался со мной. Я не думала, что ты вообще знал о моём существовании.

Он делает долгий, мучительный вдох. В трубке раздаётся глухой стук, а потом тишина, такая натянутая, что мне становится не по себе. Может, он уронил телефон.

— Грейсон?

— Да, — отвечает он сразу, хрупким тоном. — Прости, я здесь. Конечно, я знал, что ты существуешь. Если уж на то пошло, твоё письмо звучало так, будтоты не знала обомне.

Я хмурюсь, не понимая, почему его это так задело.

— Я… и правда не знала. Не совсем. По крайней мере, до того, как ты стал знаменитым.

Снова длинная пауза.

— Значит, Майкл никогда… не говорил обо мне? Вообще?

— Честно? Нет. Правда не говорил.

— Господи Иисусе. Этот ублюдок. Я не должен удивляться. Совсем не должен.

Я делаю глубокий вдох. Его ругань тоже помогает. Майкл редко ругался.

— Тебе не обязательно злиться. После… того, что случилось, думаю, ему было слишком тяжело говорить о тебе. Слишком больно.

— Значит, ты совсем ничего обо мне не знаешь.

— Знаю, — медленно говорю я. — Немного. Я видела фотографии в журналах. Твои работы вNational Geographic. Это сложно не заметить. И у нас дома висела одна фотография. Та, что ты сделал. Торнадо.

— Да, я подарил её Майклу на Рождество. Тогда я не мог позволить себе ничего лучше. Что с ней стало?

Я морщусь, понимая, что прошедшее время в моей фразе его насторожило.

— Он… эм… выбросил её.

— О. — Снова шорох. — В приступе ярости, я так понимаю?

— Майкл не устраивал приступов ярости.

— Ты понимаешь, о чём я. Его версия ярости? Когда он становился пугающе спокойным?

— Ну… да.

Он издаёт надломленный смешок. В нём столько уязвимости, что он совсем не похож на того Майкла, каким я его знала в последние годы.

У меня сводит живот, но, оправившись, я тут же чувствую вспышку негодования.

— И что в этом смешного? Ты же понимаешь, что он избавился от той фотографии только потому, что ты ранил его так сильно, что ему пришлось вычеркнуть из своей жизни все напоминания о тебе?

Он замолкает.

— Ты думаешь, я ранилего?

— Я знаю, что ты ранил, — огрызаюсь я. — Ты серьёзно? Майкл так отчаянно хотел помириться, до тогоЕдинственного Случая … Ты ведь знаешь, я была там в тот день, когда ты разбил ему лицо. В Сиэтле. После того как вытащил его из тюрьмы.

— После того как я вытащил его из тюрьмы, — ровно повторяет он.

— Только не говори, что ты не помнишь.

— Я помню. Никогда не забуду.

— Ты, может, не знал, но я была наверху в нашей квартире в тот день. И именно мне пришлось потом собирать его по кусочкам.

— Да? И как это прошло?

Я колеблюсь, услышав этот слишком личный вопрос.

— Это не твоё дело, но плохо. Майкл уже никогда не был прежним. Я не знаю, что ты сделал в тот день, но это его изменило.

На этот раз его смех звучит горько — бурбон с привкусом мышьяка.

— Да брось. Я его не менял. Он всегда был самим собой. Хоть раз возложи на него ответственность за собственные поступки.

Я поднимаюсь с пола. Во мне вдруг вскипает целая миля злости, а может, и все десять. Мне хочется бежать, пока не выжму себя досуха.

Но, поймав эту мысль, я останавливаюсь. Чёрт. Кейт была права. Я так долго всё держала в себе, что разучилась решать проблемы напрямую.

К счастью, есть другой выход. Мужчина на другом конце линии, который заслуживает моей злости.

— Хочешь знать правду?

— Конечно. Почему бы и нет? У меня ощущение, что ты всё равно её скажешь.

Я ощетиниваюсь.

— Именно. И вот она. Хотя мы никогда не встречались, и я почти ничего о тебе не знаю, я ненавидела тебя четырнадцать лет из-за того дня. Может, ты прав, и это несправедливо. Может, винить можно только Майкла за то, что он… ну, был Майклом. Но я знаю: всё сложилось бы иначе, если бы ты не появился и не напал на него ни с того ни с сего. И даже не пытайся отрицать, что драку начал ты. Я знаю, что это была твоя вина.

— Я и не отрицаю, — резко отвечает он. — Но это было нени с того ни с сего. Майкл заслужил всё, что я сделал. Он заслужил и худшего. Намного худшего.

Мои слова выходят смертельным шёпотом:

— В конце концов, онэто и получил. Если ты вдруг забыл.

Грейсон резко вдыхает, словно только сейчас осознав, что сказал.

— Чёрт. Ты права. Прости. Но… всё равно. Это не значит, что я не ударил бы его снова, если бы мог.

У меня сводит челюсть. На секунду я думаю повесить трубку. Я и так знаю, что он больше никогда мне не позвонит, так какая разница?

Но что-то меня останавливает. Как ни странно, мне легче говорить с ним вот так, не боясь, что каждое слово либо увеличит расстояние, либо сократит его. Чёрт возьми, как же хорошо выплеснуть злость. Позволить краскам ворваться внутрь.

Я цежу сквозь зубы:

— Кто держит злобу на мёртвого человека?

— Я, по всей видимости.

— Ну, тогда ты звучишь как мудак.

— Наверное, потому что я им и являюсь.

Его согласие сбивает меня с толку.

— Но, если уж на то пошло, — упрямо продолжает он, — Майкл ранил именя. Никто больше не был даже близко к тому, чтобы разорвать меня так, как он. Ты даже не представляешь.

Это заставляет меня замолчать. Он звучит так… искренне, словно раны изматывают его, но он всё равно считает нужным их признать. И тут я вспоминаю.

Грейсон потерял Лили так же, как я потеряла Майкла. Только, в отличие от меня, у него был кто-то, кого можно винить.

Моя злость гаснет. Я опускаюсь на кушетку, и в груди поднимается горячий стыд. Как я могла забыть, что не только мне пришлось через это пройти? Что не я одна пыталась собрать себя заново после худшего?

— Прости, — мой голос становится тише. — Ты прав. Я забыла, что и твой мир тоже рухнул.

Он горько вздыхает.

— Может, тогда ты и правда понимаешь. Может, ты понимаешь лучше всех.

Я замолкаю. Даже сейчас я не знаю, как умерла Лили и есть ли у Грейсона основания винить моего мужа. И не решаюсь спросить.

— Господи, — говорю я. — Я не понимаю, зачем дала тебе свой номер, а потом стала грубить уже через десять секунд после того, как ответила.

— Я понимаю. Потому что ты злишься. Очевидно.

Как ни стараюсь, я не слышу в его словах упрёка.

— Ты прав. Я в ярости. Практически на весь мир.

— Хорошо. Так и должно быть.

Я хмурюсь.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что жизнь с тобой обошлась не слишком хорошо. И я не единственный Дрейк-мудак. Майкл тоже не был образцом самоотверженности.

— Майкл был замечательным, — говорю я. — По крайней мере, раньше. До того, как ты разбил ему лицо. И потом тоже, иногда. Он мог стать… замкнутым, но всегда оставался щедрым. И никогда не был жестоким. А значит, если он тебя ранил, он не делал этого нарочно.

Грейсон коротко смеётся.

— О нет. Он прекрасно знал, что делает. Поверь мне.

Я хмурюсь ещё сильнее. Это звучит почти так, будто Майкл нарочно убил Лили. Что совершенно не укладывается в голове.

— Ты же не думаешь, что он… — я колеблюсь. Четырнадцать лет я держала имя Лили запертым, и не хочу выпускать его, если первым этого не сделает Грейсон. — …что он отнял её у тебя специально?

Он молчит так долго, что я начинаю думать, не повесил ли он трубку. Но я всё ещё слышу его дыхание.

Я напрягаюсь. Я узнаю эту тишину — указатель того момента, когда я зашла слишком далеко. Тяжесть старой привычки ложится мне на плечи.

— Неважно. Ты не обязан отвечать.

Он вздыхает.

— Обязан. Я буду честен с тобой, Мина. Я отвечу на любой вопрос, который ты задашь. Даже если он, чёрт возьми, ядерный, как этот.

Я открываю рот. Звук не выходит. Это так не похоже на Майкла, и слышать это его голосом только сильнее меня путает.

— Так вот. — Его слова пропитаны давней болью. — Да. Я думаю, что он сделал это нарочно.

Теперь уже моя очередь молчать, тяжело дыша. То, что минуту назад казалось твёрдой почвой, вдруг становится вязким, а разговор словно зыбучие пески под ногами. Очевидно, вражда между ними была куда глубже и мрачнее, чем я знала.

Потому что, если я правильно понимаю, Грейсон считает, что мой муж намеренно убил его невесту.

Что просто немыслимо. У Майкла могли быть привычки, о которых я не знала — вроде того, что он следил за каждым шагом брата и мечтал развестись со мной, но убийцей он не был. Ничто на этом свете не сможет убедить меня в обратном.

Я бросаю взгляд в открытую дверь на кучу пакетов с продуктами.

— Этот разговор ушёл совсем не туда, — тихо говорю я. — Я знаю, ты звонил не для того, чтобы вскрывать раны, которые зажили десятилетия назад.

— Они никогда не заживали. Но, если оставить это в стороне, именно поэтому я и позвонил. Чтобы ты могла сказать всё, что тебе нужно. — Его тон светлеет. — Я предлагал тебе плеснуть мне в лицо кофе, помнишь? Этот телефонный звонок, пожалуй, максимально близко к этому.

Вопреки себе я улыбаюсь.

— Но зачем? Почему тебе вообще не всё равно? Ты ведь даже меня не знаешь.

Он делает паузу.

— Я хочу убедиться, что с тобой всё в порядке.

— Я для тебя никто.

— Это… неправда. Я понимаю, что ты не знаешьменя, кроме всей той ерунды, что прочла в интернете, но я знаю о тебе больше, чем ты думаешь.

Я быстро моргаю. Это могло быть правдой только если…

— Ты хочешь сказать, что вы с Майклом поддерживали связь?

Из него вырывается ещё один вздох.

— То, что он никогдаобо мне не говорил, не значит, что онсо мной не говорил.

— То есть вы действительно общались? После того дня в Сиэтле?

— Не часто. Но да.

Я вздрагиваю. Вчера я, возможно, усомнилась бы в его правдивости. Сегодня…

В голове всплывают журнальные вырезки и документы о разводе, высыпающиеся из бесконечной папки секретов. Похоже, я знала своего мужа куда хуже, чем думала. Он старался, но с годами наши различия всё больше его ставили в тупик.

— И что же ты обо мне знаешь?

— Что ты писательница, — его хрипловатый голос ласкает мне ухо. — Что ты мечтала писать художественные тексты, но в итоге стала делать статьи для какого-то медицинского журнала. Хм, что ещё… Ты хотела путешествовать, но это вызывало проблемы с семьёй, и жизнь так и не дала тебе шанса. Ты бегаешь, любишь яркие цвета и у тебя странная одержимость карамельным попкорном. Признаюсь, я совсем не понимаю эту любовь к попкорну, но ладно, бывают привычки и похуже.

— Ого… — я откидываюсь назад. Это поверхностная оценка, но мой отчуждённый деверь будто понял меня точнее, чем когда-то понимал мой муж. Майкл пытался, но со временем наши различия только сбивали его с толку.

— Я сейчас выгляжу жутко?

— Немного, — признаюсь я. — Но ещё… когда ты так меня описываешь, я кажусь себе жалкой. Как человек, который так ничего и не довёл до конца. Который бросил свои мечты.

Его голос смягчается.

— Я не это имел в виду.

Может, и нет, но его слова не только выбивают меня из колеи, они заставляют посмотреть на себя под другим углом. И этот угол мне совсем не нравится.

Поэтому я увожу разговор в сторону. Потому что это самый очевидный следующий шаг.

— Тебя что, совсем не учили поддерживать светскую беседу?

— Нет, — говорит он. — В смысле, если хочешь, я могу кое-как справиться, но мне плевать на погоду или на то, какой политик сегодня опозорился в соцсетях. Мне важна ты. Как ты себя чувствуешь. Всё ли с тобой в порядке.

Я накручиваю палец на спираль телефонного шнура, как делала в детстве.

— Тебе не обязательно. Я понимаю, что мы технически родственники, но…

— Мы не родственники, — жёстко говорит он.

Я хмурюсь. Нулаааднотогда.

— Я просто хочу сказать, что ты мне ничего не должен. Какая бы каша ни осталась после Майкла, когда он умер, это не твоя ответственность. Она моя. Да, пока я справляюсь с этим плохо, но, надеюсь, скоро что-то изменится.

— О да? Ты идёшь к психотерапевту?

Я поднимаю взгляд к панорамным окнам и разглядываю тень на краю двора.

— Нет. Я иду в лес.

Я и сама не знаю, почему это говорю, разве что потому, что вспышка гнева словно закрепила меня в собственном теле, и честность вдруг кажется естественным продолжением этого. Будто я грозовая туча, которая уже выплеснула всю молнию и теперь перешла в тихий дождь.

Это на удивление приятно.

— В лес, — повторяет он, явно сбитый с толку. — Что это значит?

Я тихо усмехаюсь.

— Ты не поймёшь.

— Попробуй объясни.

Я колеблюсь. На один безумный, ослепительный миг мне приходит в голову признаться. Рассказать Грейсону о смерти Марго и о том, как я нашла утешение в лесу в пятнадцать лет — хотя бы потому, что он выслушал мою злость, даже не моргнув.

Но он точно моргнёт своими длинными золотыми ресницами, услышав это.

— Может, в другой раз.

— Когда именно?

— Не знаю. Наверное, тебе придётся застать меня в подходящем настроении. Или очень пьяной.

— Отлично. Тогда я буду часто тебе звонить, пока не повезёт.

Я открываю рот, но ничего не говорю. Это… совсем не то, чего я ожидала.

— Тебе правда не нужно. Серьёзно. Со мной всё нормально. — На последних словах голос предательски дрожит.

К счастью, Грейсон знает меня недостаточно хорошо, чтобы это заметить.

— Я знаю, что не обязан, — говорит он. — Яхочу.

На этот раз в его тоне слышится что-то вроде… мольбы. Будто он ищет что-то и почему-то решил, что найдёт это во мне.

— Послушай, — говорю я. — Что бы Майкл тебе ни говорил, ты меня не знаешь.

Он колеблется.

— Я хочу узнать.

Что-то трепещет у меня в груди. Что-то, что так давно не показывалось на свет, и мне требуется целых десять секунд, чтобы понять, что это такое.

И когда я понимаю, я тут же давлю это чувство. Что вообще сейчас происходит? Этот мужчина не Майкл. Мы не флиртуем. Грейсон не является, и никогда не будет заменой человеку, которого я любила до глубины души.

Это просто голос. И странный способ, которым он со мной говорит, будто для него сейчас нет никого важнее, чем я.

— Мне пора, — говорю я.

Он вздыхает. Я почти чувствую вкус его разочарования.

— Это было слишком?

— Да. Или нет. Не знаю. Ты просто… не такой, каким я тебя представляла. Я все эти годы тебя ненавидела, но человек, на которого я злилась, в моей голове был совсем другим.

— Каким?

— Я думала… Ну, я думала, что ты неблагодарный, злой комок проблем.

— Чёрт, — он смеётся, и мне приходится на секунду закрыть глаза. — А теперь ты думаешь, что это не так?

— Не знаю. А это так?

— Да, Мина, я бардак. Я сломанный, весь в шрамах и обладаю особым талантом выводить из себя почти всех, с кем сталкиваюсь.

Мои губы дёргаются. Не могу отрицать: его откровенность ощущается как прохладный ветерок на коже.

— Но ещё, — продолжает он, — я из тех парней, которые пойдут на край света ради людей, о которых заботятся. Даже если таких людей не так уж много. И я бы хотел думать, что иногда у меня получается неплохо шутить. И ещё… мне правда хотелось бы снова тебе позвонить. Если ты позволишь.

Я замираю, ощущая себя на лезвии ножа. По обе стороны — пропасть, тёмная и пугающая, и один неверный шаг, и я полечу вниз.

У меня отчётливое чувство, что позволить Грейсону Дрейку позвонить мне снова будет лишь первым из многих неверных шагов.

Но я так долго пыталась делать «правильные» выборы и в итоге всё равно возвращалась к началу. Мне не лучше, чем четырнадцать лет назад, когда я бежала через весь город, пытаясь поймать попутку у незнакомца. Тогда жизнь будто готовилась распахнуться передо мной, но с тех пор я только отступала. Пряталась за теми же линиями, что десятилетиями очерчивали мою истёртую территорию.

Я пытаюсь вспомнить хоть один риск, на который пошла с того дня, как села в машину Майкла, и не нахожу ни одного. Потому что даже остаться с ним было, в каком-то смысле, самым безопасным вариантом.

— Ладно, — говорю я. — Позвони мне ещё раз, если тебе правда этого хочется.

Из него вырывается воздух, словно он всё это время задерживал дыхание.

— Хорошо. Тогда скоро поговорим.

— Хорошо.

Когда мы вешаем трубку, я долго смотрю на телефон. Я не знаю, что и думать. Ничто из этого не совпало с моими ожиданиями.

Покачав головой, я иду разбирать продукты — удаётся спасти всё, кроме разбитой банки варенья и трёх яиц.

Когда с этим покончено, мне больше нечего делать, кроме как отправиться в лес.