Мы занимаемся сексом ещё три раза.

Это совсем не так, как я представляла. Я ожидала нежности. Долгих, ищущих взглядов и того, как Майкл шепчет мне на ухо. Я думала, что это будет медленная, скользящая близость, которая нарастает часами.

Но когда мы сталкиваемся друг с другом, это что-то первобытное. Все его контрасты исчезают, уступая какой-то движущей силе, которой никто из нас не может противиться. Мы врезаемся друг в друга, сжигаем друг друга дотла, потом расходимся и делаем это снова.

Здание не разваливается на куски, но близко к тому, и Майкл сдерживает своё обещание. Он трахает меня так, как меня не трахали никогда в жизни, пока моя шея уже не может держать голову, и я не превращаюсь в довольную лужицу на матрасе.

Посреди ночи мы наконец делаем паузу достаточно долгую, чтобы я спросила:

— Что сегодня случилось?

Майкл лежит, прислонившись головой к чёрному кожаному изголовью кровати, его лицо светится в огнях города. Одна рука раскинута на груди, белая простыня запуталась вокруг его талии. Он молчит так долго, что я переворачиваюсь на бок и подпираю щёку ладонью, хотя даже это простое движение забирает у меня последние силы.

— Майкл?

Он будто взвешивает что-то внутри себя.

— Да, — тихо говорит он. — Это я.

— Что случилось сегодня? Когда ты пропал?

Его челюсть напрягается, будто он борется с каким-то личным решением.

Секунды тянутся, и у меня сжимается желудок. Что бы это ни было, ясно одно — мне это не понравится. Я уже готовлюсь к чему-то по-настоящему ужасному, когда он говорит:

— Меня арестовали.

Я замираю. — Ты… что?

— Да. Я провёл день в тюрьме. Прости. Я не хотел тебя напугать.

Растерянность тянет мои губы вниз.

— Но… арестовали? За что?

— В основном за глупость. — Он вздыхает. — Я сегодня утром был на тротуаре, когда какой-то мужик начал орать на женщину за то, что она заняла его парковочное место. Прямо орал, вышел из машины. Она была в ужасе, я вмешался, и не успел опомниться, как мы уже махались. Кто-то вызвал полицию, но тот парень заявил, что это я начал, и нас обоих увезли. А когда меня выпустили, мне не вернули вещи, как должны были. Забрали телефон, ключи, куртку — всё. Мне пришлось идти сюда пешком под дождём.

Я нахожу в себе силы сесть. Взгляд Майкла скользит к моей обнажённой груди, но я подтягиваю простыню — хочу прояснить всё до того, как мы неизбежно перейдём к пятому раунду.

— Твоя цепочка. — Я указываю на его грудь. — Её нет.

Я должна была заметить раньше, но… я была отвлечена.

Он секунду медлит, потом смотрит вниз.

— А. Да. Они забрали её при оформлении. А я так хотел побыстрее уйти, что не стал спорить, когда её не вернули.

Почему-то это бесит меня сильнее, чем всё остальное. Мне нравилось, как эта витая серебряная цепочка подчёркивала линии его груди.

— Это полный бред. Ты должен завтра первым делом пойти туда и...

— Всё нормально, — говорит он. — Я скорее просто заменю всё, чем буду искушать судьбу.

Я выдыхаю.

— Ладно. Наверное, ты прав.

Он слабо улыбается. И тут я вспоминаю.

— А что насчёт твоего большого секрета?

Его улыбка гаснет. — Моего секрета?

— Да. Того, что ты хотел сказать мне до того, как мы занялись сексом.

Снова повисает тишина, пока он ищет моё лицо.

Сердце дёргается. Может, он и не был со мной полностью откровенен, но никогда не выглядел… такимуклончивым. Никогда сознательно не лгал. А сейчас у меня тревожное чувство, что он хочет это сделать. Что он всерьёз это обдумывает.

Я тыкаю его в мускулистый бок.

— Ты же знаешь, что можешь сказать мне всё, правда?

Он отводит взгляд к окнам.

— Да. Просто… это унизительно. Как и большинство секретов.

— Унизительно? Да ладно. Ты говоришь с той же девушкой, которая сказала, что будет любить тебя, даже если ты обанкротишься, наберёшь сто килограммов и потеряешь дом.

Он смотрит на меня так, будто видит заново.

— Это серьёзное заявление.

— Очень, — тихо говорю я, не отрывая глаз. — И я это имела в виду. Всё ещё имею.

Он ещё секунду пережёвывает сомнение. Потом прочищает горло.

— Ладно. Тогда так. Я алкоголик. Вот. Теперь ты знаешь.

— Подожди, что? Нет, ты не алкоголик.

Мысли в голове скрипят. Да, Майкл любит скотч и вино. Но я видела его разве что слегка навеселе, когда всё кажется смешным, а не в состоянии, чтобы жалеть о чём-то утром.

— Ты никогда не пьёшь больше пары бокалов.

Он издаёт глухой звук.

— Когда я говорю «алкоголик», я не обязательно имею в виду, чтомного пью. Я имею в виду, что хочу пить. Я этогожажду. Всё время.

— А… понятно.

Я делаю вид, что понимаю, хотя на самом деле чувствую себя потерянной. Секс, который у нас только что был, перевернул меня, но теперь весь этот разговор кажется перекошенным, будто его что-то выбило из колеи. Что-то большее, чем просто день в тюрьме.

Но я хочу его поддержать. И меня жжёт моё собственное большое решение. Может, его хватит, чтобы вернуть нас в нужное русло.

— Тогда мы выльем весь алкоголь в раковину. Я тоже больше не буду пить, если это поможет. Выпивка для меня не так важна, как ты. Ничто так не важно. Даже Греция.

Он замирает, будто уже знает, что я скажу дальше.

— Я решила, пока тебя не было, — глотаю. — Я не поеду. Я лучше останусь с тобой. Сегодня. И завтра. И послезавтра тоже.

Темнота скрывает его выражение.

— Но…

Когда он не продолжает, я шепчу:

— Что?

— Я думал, что на этом всё, — говорит он. — Знаю, ты сегодня пропустила рейс, но я думал завтра отвезти тебя в аэропорт.

По мне пробегает дрожь. Я сажусь на него верхом, беру его лицо в ладони.

— Это то, чего ты хочешь?

Моя тень падает на него, скрывая его лицо.

— Я…

Я задерживаю дыхание, кажется, навсегда. То же беспомощное ощущение, что парализовало меня раньше, когда его телефон не отвечал, возвращается.

— Ядолжен, — говорит он.

— Не должен.

Голос дрожит.

— Я понимаю, ты думаешь, что если мы будем вместе, я перестану жить. Но это не так. Потому что вот это, здесь, с тобой — самое живое, что со мной когда-либо было. Может, во мне была дыра, когда мы встретились, но ты её заполнил. А теперь, когда я знаю про твой алкоголизм, я могу сделать то же самое для тебя. По сравнению с этим Греция ничего не значит. Я хочу быть здесь. С тобой. Ради тебя.

Его пальцы разминают мои бёдра. Я прижимаюсь к его груди, ища утешения в биении его сердца.

— Ты правда сделаешь это? — шепчет он. — Просто… изменишь свои планы? После того как я сказал, что у меня зависимость?

— Конечно.

Пытаясь преодолеть незнакомую дистанцию, я повторяю его же слова из обсерватории:

— Я ведь безнадёжно в тебя влюблена. С зависимостью или без.

Его грудь под моей щекой поднимается и опускается. Господи, скажи хоть что-нибудь.

Когда он молчит, я торопливо заполняю тишину:

— Ты заботился обо мне лучше, чем кто-либо другой за всю мою жизнь. Я хочу остаться не просто как твоя девушка, а как партнёр по ответственности.

— Как ангел на плече? — задумывается он.

— Да. Именно. Ангел.

Мои пальцы скользят по его боку под простынёй.

— Который, к тому же, обожает заниматься с тобой умопомрачительным сексом.

Он думает. Я почти слышу, как тикает расчёт в его груди.

— Ну, если так ставить вопрос, — наконец говорит он, — было бы, наверное, глупо сказать «нет».

Напряжение покидает меня. Я крепко его обнимаю.

— Очень глупо.

Его руки обвивают меня, усмиряя мои сомнения. Язнаю, что он хочет, чтобы я была здесь, я чувствовала это тогда, на диване. Он мог заставить себя сказать обратное, но сила его желания тогда почти подавила меня.

Теперь его, должно быть, гложет вина, отсюда и сдержанность. Но, может, если представить всё так, ему станет легче. Я остаюсь не потому, что он попросил. А потому что люблю его. Потому что мы нужны друг другу. Потому что то, что у нас есть, куда важнее какой-то безумной поездки через океан.

— Это невероятно щедро с твоей стороны, — говорит он.

Я поднимаю голову. Линии его лица блестят в свете, но глаза уже не сияют так, как обычно.

— Стараюсь.

Я целую его под челюстью. Моё желание к сексу исчезло. Я просто хочу оставить этот странный день позади, проснуться завтра и вернуться к нормальности. Хочу, чтобы Майкл снова посмотрел на меня теми глазами открытого океана, такими ясными и глубокими, что в них видно самое дно.

Хочу, чтобы тени на его лице исчезли и больше никогда не возвращались.

Он, кажется, чувствует это, потому что осторожно укладывает меня, устраивая мою голову у себя на груди. Его пальцы скользят по изгибу моего плеча в тишине. Когда его прикосновения становятся медленными, я ловлю тревожный шёпот где-то в глубине сознания.

— Разве тебе не полагается звонок?

Он вздрагивает, мышцы груди дёргаются под моей щекой — значит, он почти заснул. — Что?

— Разве из тюрьмы не дают позвонить? Почему ты мне не позвонил?

Его пальцы сжимаются на моём плече.

— Я не помнил твой номер наизусть. Единственный, который я смог вспомнить, был… номер моего брата.

— О. Так… О.

Молния сверкает в моей голове. Майкл говорил с братом. Тем самым, который до сих пор винит его в смерти Лили.

Господи, неудивительно, что он ведёт себя так странно — вся эта отстранённость из-за Грейсона, а не из-за меня.

— Ему пришлось тебя выкупать?

Он напрягается. — Да.

— Ты видел его? Лично?

— Да.

И вдруг я прощаю ему всё. Я обнимаю его за талию и прижимаюсь ближе. Когда Майкл оправится от шока встречи с братом, который его ненавидит, всё будет хорошо.

— Мне жаль. Это, наверное, было тяжело.

— Было. Но потом я пришёл домой, а ты была здесь, и… думаю, это именно то, что мне сейчас нужно. То, что ты останешься, может всё изменить для меня.

Уязвимость в этих словах оживляет меня.

— Изменит, — шепчу я. — И для меня тоже.

Перед тем как я проваливаюсь в сон, он говорит:

— Я так давно ни с кем не мог об этом говорить. Думал, что уже никогда не смогу.

Я слишком далеко ушла в сон, чтобы спросить, что он имеет в виду.

Утром Майкл впервые за всё время спит дольше меня, наглядное доказательство того, во что ему обошёлся вчерашний день.

Странное чувство — просыпаться рядом с ним. Я даже не осознавала, насколько привыкла к чашке горячего кофе на тумбочке, пока её там не оказалось.

Но Майклу нужен перезапуск, поэтому я разглядываю его спокойное лицо и руку, закинутую над головой. Он всегда так спит? Решаю позаботиться о нём так же, как он неизменно заботится обо мне.

Я тихонько пробираюсь на кухню и заряжаю френч-пресс. Пока кофе настаивается, роюсь в шкафах в поисках алкоголя, чтобы вылить его. Ничего. Быстрый взгляд в мусорное ведро для переработки показывает три уже пустые бутылки.

Я толкаю их носком. Хм. Значит, Майкл избавился от них ещё вчера, до того как ушёл.

Пожав плечами, я нахожу его последнюю книгу и несу её в спальню вместе с кружкой. Сегодня среда, и хотя вчера он взял выходной, сегодня должен возвращаться на работу. Но всё же он, наверное, успеет прочитать свои пятьдесят страниц перед уходом.

Когда я ставлю его «двойное питание» на тумбочку, он приоткрывает один глаз. Я замираю, пытаясь разглядеть… не знаю, что именно. То, что исчезло вчера.

Он улыбается. Не в полную силу, как обычно, но почти.

— Привет.

— Привет.

— Иди сюда.

В тот же миг, как мы касаемся друг друга, вспышка пробегает и прожигает меня до самого центра. Через несколько минут мы уже сплетены, вспотевшие, извивающиеся, сталкивающиеся друг с другом. Из моего рта вырываются звуки, которых я раньше никогда не издавала. Весь остальной мир исчезает.

Есть Майкл. Есть я. А потом, когда он во мне, не остаётся даже этого — остаёмся только мы, единое целое, пылающее такой яростью, что всё прочее перестаёт существовать.

Потом он садится и разминает плечи, его золотистые волосы взъерошены. Он выглядит умиротворённым, как человек, который обновился, потеряв себя в этом.

— Думаю, сегодня я поработаю из дома.

— Правда? Я не знала, что тебе так можно.

— Обычно нельзя. Но, думаю, если это всего раз, никто не будет против.

Он тянется к кофе и морщится после первого глотка. Пытается скрыть реакцию, но я слишком сосредоточена на нём, чтобы не заметить.

— Что? — спрашиваю я из своего спутанного гнезда простыней. — Тебе не нравится с сахаром?

— Не с таким количеством. Но ничего, я сделаю себе ещё. И можно мне твой телефон? Я сегодня днём заменю свой, но сейчас нужно сообщить на работу, что меня не будет.

Я ввожу пароль телефона и отдаю ему, пока он уносит мой слишком сладкий кофе на кухню. Я слышу короткий разговор — он объясняет, что сегодня будет доступен по электронной почте. Ещё немного возится и возвращается, бросая мой телефон на матрас и потягивая из новой кружки.

Он совершенно голый, но я не опускаю взгляд. Я смотрю ему в лицо, впитывая каждое дрожание его тёмно-золотых ресниц.

Желудок сжимается. Вчерашняя отстранённость уменьшилась, но всё ещё здесь. Какая-то часть его отступила ровно настолько, чтобы касаться кончиками пальцев, но не растворяться в моих объятиях.

Господи, думаю я, одёргивая себя. Как же эгоистично зацикливаться на себе, когда ему, должно быть, в тысячу раз тяжелее. Однажды из-за негопогибла женщина, и из-за этого же разрушились его отношения с братом. А теперь это напоминание снова оставило на нём свежие, тёмные следы. И не говоря уже о том, что сегодня его первый день трезвости.

Самое меньшее, что я могу сделать, помочь ему справиться.

Я киваю на его книгу.

— Хочешь сейчас почитать?

Он равнодушно смотрит на тумбочку.

— Нет. Я бы гораздо больше хотел провести день в постели. С тобой.

— Правда? — я улыбаюсь. — Нарушаешь военный распорядок? Никогда не думала, что доживу до этого дня.

Он делает большой глоток кофе.

— У меня есть очень веская причина. И она сейчас лежит в моей кровати и выглядит невероятно соблазнительно.

Это поднимает мне настроение, и я приподнимаю простыню в приглашении. Он оставляет кружку и заползает ко мне, и в тот момент, когда мы соединяемся, я с облегчением выдыхаю, потому что теперь, между нами, не остаётся никакого расстояния.

Днём кто-то стучит в нашу дверь.

Мы лежим на диване, так и не удосужившись одеться, когда Майкл резко поднимает голову, отрываясь от поцелуев моего пупка.

Стук повторяется.

— Кто это? — спрашиваю я.

— Не знаю. — Его брови резко сходятся над глазами. — Пойду посмотрю. Ты оставайся здесь.

Я хмурюсь. Не могу представить, кто мог бы заявиться без предупреждения в среду днём, но послушно вжимаюсь в диван, прикрывая наготу от возможного гостя в коридоре.

Майкл хватает диванную подушку, чтобы прикрыться, и идёт к двери.

— Эм, мистер Дрейк. — Я узнаю бархатный бас нашего швейцара снизу, того самого, что выглядит как чемпион UFC, но, как оказалось, в свободное время помешан на шахматах. — Ой… эм… простите. Мне… вернуться позже?

— Привет, Хуан, — в голосе Майкла слышится облегчение. — Нет, всё нормально. Чем могу помочь?

— Простите, что беспокою, но… — слышно, как он переминается с ноги на ногу. — Ваш брат в холле. Я знал, что вы уже дома, поэтому не пустил его в лифт, но он там шумит. Говорит, не уйдёт, пока не увидит вас. Управляющий хочет вызвать полицию, но я решил, что вам стоит сначала попробовать разобраться самому. Если захотите.

Сквозь губы Майкла прорывается ругательство.

— Да. Дайте мне минуту, ладно?

Хуан гулко подтверждает. Майкл закрывает дверь и отбрасывает подушку. Он стремительно идёт в спальню, его босые ступни хлопают по бетону.

Я встаю и иду за ним.

У комода он вдевает одну ногу в джинсы, потом другую. Его взъерошенные волосы и припухшие губы ясно говорят о том, как прошёл день, но он даже не пытается это скрыть.

— Господи, мне только его сцены не хватало.

— Чего он хочет?

Майкл проводит рукой по спутанным волосам и вздыхает.

— Это… Он вроде как… попросил меня вчера об услуге.

Я хмурюсь.

— Об услуге? О какой?

— Неважно, — говорит он. — Это не то, что я могу сделать.

По его уклончивости я догадываюсь: дело в Лили.

— Может, мне пойти с тобой? Для моральной поддержки?

Он бросает на меня удивлённый взгляд, застёгивая джинсы.

— Нет. Я не хочу втягивать тебя в мои семейные драмы.

— Это не «втягивать», если я сама предлагаю.

Он качает головой, натягивает футболку и проходит мимо меня.

— Нет. Оставайся здесь. Я ненадолго.

Эти слова слишком похожи на вчерашние, и у меня ёкает сердце, но я убеждаю себя, что в этот раз он не исчезнет. Пока жду, надеваю джинсы и яркий жёлто-фиолетовый топ и устраиваюсь у кухонного островка.

Через двадцать минут дверь снова открывается.

Я вскрикиваю: — Боже мой, что случилось? Ты в порядке?

Майкл врывается внутрь. Один глаз у него заплыл и почти не открывается, нижняя губа рассечена и кровоточит. Белую футболку забрызгали красные пятна. Он проходит мимо меня, явно с какой-то целью.

Мне требуется секунда, чтобы понять.

Он снимает фотографию со стены, двигаясь так выверенно, что мне вспоминается тот день у дома Патрика. Тогда он был зол — яростно, великолепно зол. Сейчас он другой. Хуже. Жутко, опасно спокойный, настолько, что меня пробирает дрожь.

— Что ты делаешь?

— Снимаю это, — ровно говорит он. — И выбрасываю.

Я прижимаю руку к груди. Что-то внутри ломается, когда я вижу, как он избавляется от снимка, с которым я за последний месяц так сроднилась.

— Нопочему?

Майкл резко поворачивается ко мне. За его глазами полыхает дикий огонь, будто спокойствие лишь маска.

— Потому что это сделал Грейсон. И он только что бил меня по лицу. Много раз. После чего я сказал ему, что больше не хочу его видеть. И эту фотографию тоже не хочу видеть. Мне вообще не следовало её вешать. Не знаю, о чём я думал.

Я стою с открытым ртом, когда дверь за ним щёлкает. Мне кажется, я почти слышу, как снимок летит по мусоропроводу в конце коридора.

Когда Майкл возвращается, он подходит ближе. Воздух с шумом входит и выходит из его груди, будто он бежал пешком на девятнадцатый этаж вместо того, чтобы ехать в лифте. И при этом стоит совершенно, ужасающе неподвижно.

Я кладу руку ему на окровавленную грудь, убеждаясь, что он хотя бы цел.

— Давай тебя приведём в порядок. В душ?

Это предложение гасит пламя в его глазах.

— Ладно.

Я веду его в ванную. В стеклянной душевой сажаю его на скамью и осторожно вытираю кровь мочалкой. Он смотрит на меня, пока горячая вода постепенно приводит его в чувство.

— Что там произошло? — спрашиваю я.

Он фыркает. — Он меняударил.

— Да, но почему?

Его рот кривится.

— Знаешь, я правда думал, что мы с ним наконец движемся к чему-то лучшему. Но в итоге всё всегда одно и то же. Всё всегда только про него. То, что нужно мне, для него никогда не будет важно.

Я хмурюсь.

— Значит, он всё ещё ненавидит тебя? Хотел бы, чтобы ты умер?

Его здоровый глаз сужается.

— Это ты так думаешь?

— Ну да. Ты сам мне так говорил. В прошлом месяце, по дороге из Сигроув. Помнишь?

Он не отвечает, только смотрит на меня, пока я обрабатываю его раны. Не тем открытым, душевным взглядом, а словно что-то выискивая.

Мой голос становится тише.

— Я просто не понимаю. Почему он ударил тебя после того, как вытащил из тюрьмы? Он всё ещё злится из-за Лили?

Это была ошибка. Несмотря на пар, всё краска сходит с лица Майкла. Он смотрит на меня ошеломлённо, будто я только что ударила его.

У меня внутри всё дрожит.

— Боже, я не так сказала. Я не имела в виду, что ты её убил.

Я морщусь.

— Знаешь что? Это тоже прозвучало ужасно. Я просто… сейчас помолчу.

Майкл не двигается. Грохочущая вода окутывает нас туманом, и я стою, чувствуя, как меня тошнит от ощущения, будто я только что его сломала.

Похоже, так и есть. В морской глубине его глаз зияет рваная трещина — пустая боль, куда большая, чем я могла представить.

И возникает вопрос: как он вообще мог всё это время быть таким открытым со мной? Потому что теперь, заглянув глубже, я понимаю, что какая-то часть его разбита. Разнесена вдребезги.

Это Грейсон вчера нанёс этот урон? Или я просто не замечала?

— К чёрту твоего брата, — говорю я, не находя других слов.

Как занавес, боль исчезает с лица Майкла. Эта перемена тревожит меня, но он наконец оттаивает. С бесконечной осторожностью он кладёт мочалку в сторону и берёт мои руки. Вода пытается проскользнуть между нашими пальцами, но я держусь.

— Пообещай мне кое-что. — Его голос ниже обычного, будто он сорвал его криком, хотя ни разу не повысил тон.

— Всё что угодно, — шепчу я.

— Никогда больше не упоминай Грейсона. И… её. — Боль вспыхивает на его лице и тут же исчезает. — Пожалуйста. Я просто хочу забыть их обоих.

Я молча киваю.

Майкл встаёт, разворачивает меня и прижимает мои руки к стеклу. Он покусывает затылок, целует мочку уха, ведёт пальцами по моим бокам и вверх, по изгибам груди.

Теперь он так нежен, что каждое прикосновение похоже на прощение. Я принимаю это. В конце концов, он раздвигает мне ноги, прижимает к себе и медленно входит, соединяя наши тела. Каждое мягкое движение стирает резкую тишину, превращая её в сладкий, закручивающийся рёв, разогревающий меня изнутри.

Мои глаза закрываются. Есть он. Тёплая, влажная близость. И больше ничего не важно.

Его руки крепче обхватывают меня, когда мы вместе достигаем края.

Потом он одевается и уходит покупать новый телефон. Он заставляет меня пообещать не открывать дверь, и хотя не объясняет почему, я прекрасно знаю, от кого он пытается меня защитить.

Пока его нет, я не нахожу себе места. Меня преследует чувство, что что-то фундаментально изменилось и что виноват в этом мужчина, которого я никогда не встречала.

В конце концов, я больше не выдерживаю тишины. Спускаюсь на лифте в подвал и стою у мусорного контейнера, глядя на развалины картины с торнадо. Она лежит на куче мусора — стекло разбито, рама расколота, а снимок всё равно словно пытается загипнотизировать меня.

Пошёл ты, Грейсон Дрейк, кричу я мысленно. Ты не имел права.

Я повторяю это, пока ярость не вытесняет искушение, пока от вида торнадо и поля меня не начинает мутить.

Майкл возвращается ранним вечером. Он сразу идёт в спальню и переодевается в брюки и тёмно-синюю рубашку.

— Я хочу пригласить тебя на ужин.

Я замираю. Мы почти никогда не выходим.

— Ты не хочешь заказать еду домой?

— Нет. Это был адский день. Всё, чего я хочу сейчас, это есть лобстера при свечах с красивой женщиной. Моей женщиной.

Я щурюсь.

— Даже с фингалом?

— Именнопотому, что у меня фингал, — спокойно отвечает он.

Я сцепляю пальцы, стоя в дверях. Я не имею ничего против роскошных ужинов, но мысль провести вечер за льняными скатертями и серебряными приборами кажется мне странным способом сократить дистанцию между нами. Я бы предпочла вернуться к вечерам на диване с доставленной итальянской едой, когда нас ничто не касалось. Когда важно было толькосегодня.

Майкл, должно быть, замечает моё колебание, потому что его лицо смягчается. Он подходит и берёт меня за щёки.

— Слушай, я знаю, всё сейчас странно, но так будет не всегда. Ты остаёшься. Я больше не буду пить. С этого момента мы будем есть дорогую еду, много заниматься сексом и просто… заботиться друг о друге, хорошо?

Я смотрю на него. Его глаза держат мои, но, несмотря на слова, сейчас они скорее мутные, чем бездонные.

— Всё снова станет как раньше? — тихо спрашиваю я.

— Да. Скоро.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Скоро.

Он целует меня так горячо, что все мои сомнения тают.

Я переодеваюсь в облегающее платье, которое вызывает у него одобрительный взгляд. Внизу, на парковке, «Ауди» стоит на своём обычном месте. Майкл говорит, что сегодня забрал её со штрафстоянки, сделав новый ключ в салоне.

По дороге в ресторан он ведёт машину, крепко держась за руль. Я пытаюсь пошутить, хотя уже понимаю, что вряд ли это поможет разрядить обстановку.

— С каких пор ты водишь как старая бабушка?

— Старая бабушка? — Он смотрит на меня с недоверием. — В смысле?

— Ты выглядишь так, будто каждую секунду боишься потерять контроль.

Вместо улыбки он задумывается.

— Может, мне и правда пора относиться к вождению серьёзнее. Это всё-таки риск. А теперь у меня есть кое-что, что нужно защищать.

Есть что защищать. Эти слова должны бы успокоить меня, но я не могу не задуматься, как долго Майкл будет возвращаться к своему прежнему юмору. К своей лёгкой уверенности.

Скоро, говорю я себе, откидываясь на сиденье. Он сказал «скоро», а он ещё ни разу не нарушил своего слова.

Когда-нибудь, совсем скоро всё снова станет как прежде.