«Быстрое дело» Майкла затягивается надолго.

В его отсутствие я смакую домашний завтрак, а потом принимаю душ. Когда, распаренная и вся в каплях воды, выхожу и зову его по имени, мне отвечает лишь собственное эхо.

Пожав плечами, я сушу волосы феном и делаю макияж, добавляя подводки, чтобы голубые глаза казались ярче. Выбираю самое сексуальное бельё — комплект из бюстгальтера и стрингов, а сверху надеваю ярко-жёлтую футболку и джинсовые шорты с необработанным краем. На этом этапе мне уже не кажется, что нужно так ужстараться произвести на Майкла впечатление.

Проходит ещё полчаса, но я не волнуюсь. Как обычно, оказываюсь перед фотографией торнадо. Она завораживает меня, заставляя гадать, каким должен быть человек, способный создать такой мощный образ. В воображении возникает мужчина с изумрудными глазами, с каштановыми волосами, прилипшими ко лбу под натиском надвигающейся бури.

О чём думал Грейсон в том далёком поле в Канзасе? Видел ли он в разрушительной силе природы что-то глубокое — как Майкл в звёздах той ночью в обсерватории? Или торнадо просто напоминал ему о боли? О потере Лили?

Когда я, наконец, отрываюсь от снимка, часы на микроволновке показывают 10:30. Прошло два часа. Нахмурившись, я подхожу с телефоном к окнам, смотрю на туман над океаном и нажимаю имя Майкла.

Звонок сразу уходит на автоответчик, будто его телефон вообще выключен.

Сердце сжимается. Впервые мне приходит в голову, что что-то не так. А когда проходят ещё два часа, и Майкл всё не возвращается, я понимаю: что-то действительно не так.

Снаружи тёмные тучи плюются дождём, струйки которого стекают по стёклам. Внутри я меряю шагами комнату. Я звоню Майклу ещё с десяток раз, и каждый безрезультатно.

Сомнения вползают в голову, как колючие лианы. Я представляю любимого, лежащего в крови, жертву бессмысленного насилия. Воображаю, как «Ауди» слетает с моста и утаскивает его в чёрные глубины залива. Я чувствую, как мой мир заканчивается без моего согласия, и этот ужас почти душит меня.

Если бы я только сказала ему, что хочу остаться. Если бы решила не садиться на этот дурацкий самолёт, Майкл не поехал бы туда, куда он поехал.

Тошнота скручивает внутренности. Сжимаю телефон так сильно, что корпус поскрипывает, умоляя экран загореться — звонком, сообщением, чем угодно.

Когда он, наконец, издаёт сигнал входящего сообщения, у меня подкашиваются колени. Но я вижу имя Кейт и изо всех сил стараюсь устоять.

Кейт: Как дела в Сиэтле? Я скучаю. Новая работа ничего, но была бы в сто раз веселее, если бы ты была рядом и могла ныть про всё, что бесит. В общем, надеюсь, тебе классно у Патрика и что у тебя уже хватает денег на билет.

Буквы плывут. Я понимаю, что за весь месяц своего бредового состояния почти не думала о лучшей подруге. В тумане набираю:

Я: Я вообще не у Патрика. Я переехала к Майклу. Прости, я совсем забыла тебе сказать.

Когда телефон пиликает — раз, другой, ещё и ещё, я откладываю его и щурюсь сквозь дождевую завесу в надежде увидеть Майкла, идущего вдоль набережной. Я бы вышла искать его, но понятия не имею, куда именно он ушёл.

Горло обжигает кислотой. Минуты крадутся одна за другой, каждая как новый оборот винта в каком-нибудь средневековом орудии пыток, медленно и мучительно дробящем кости.

Я прохожу по всем комнатам. Без толку звоню Майклу. Отменяю забронированный билет в Афины, но даже это не облегчает тысячефунтовую тяжесть в груди.

В пять вечера я, наконец, осознаю, что, если и когда он вернётся, я одета совершенно не по погоде. Почему-то это кажется важным.

Я шаркаю в спальню и раздеваюсь до лифчика и стрингов. Пялюсь невидящим взглядом на скудный набор одежды в ящике, который Майкл освободил для меня. Потом задаюсь вопросом, что я вообще здесь делаю и зачем пришла. Я не помню.

Входная дверь открывается и закрывается.

Вся кровь в теле будто устремляется внутрь. Я вылетаю в общую комнату, не заботясь о том, что на мне одно бельё. Майкл стоит у двери, его рубашка прилипла к груди. Вода пригладила волосы к лицу.

Мне кажется, голова отделяется от тела и плывёт вверх. Он в порядке. Промокший до нитки и без куртки — да, ноцелый.

— Эм… — Он с расширенными глазами разглядывает мой вид. — Привет.

Я несусь через комнату и прыгаю на него, обвивая ногами его талию и утыкаясь лицом в шею.

— Привет.

Он напрягается ровно настолько, чтобы я поняла: день у него был тяжёлый. Я обнимаю его крепче, и моё облегчение сильнее любой его скованности. Сильнее всего.

— Господи, как же я рада тебя видеть. — Мои губы прижимаются к его пропитанной дождём коже. — Я так боялась, что что-то случилось. Я больше всего на свете хотела увидеть, как ты войдёшь в эту дверь.

Сказав это, я понимаю: Греция может подождать. Сейчас, а может, и навсегда. Мне всё равно, лишь бы он был со мной.

Я отстраняюсь, обхватывая его лицо ладонями. Он смотрит на меня округлившимися глазами, словно не ожидал, что я так сойду с ума от тревоги. Он немного расслабляется. Его руки поднимаются, пальцы художника ложатся мне на ягодицы.

— Кажется, никто и никогда так не радовался мне, — говорит он удивлённо. Почти благоговейно.

— Радовался это слишком слабо. Я в восторге. В экстазе. В эйфории. И ещё куче слов на «э», которые я сейчас не могу вспомнить.

— Мне так жаль, но…

Я прижимаю палец к его губам.

— Мне всё равно. Объяснишь потом. А сейчас я просто хочу, чтобы ты снял с меня одежду. Точнее мненужно, чтобы ты снял с меня одежду.

Его взгляд скользит по кружевным клочкам на моём теле.

— Ты понимаешь, что на тебе, по сути, уже ничего нет?

— Ну, технически — да. И я знаю, что ты хотел, чтобы первый раз был особенным, но, клянусь богом, если ты не прижмёшь меня к чему-нибудь в ближайшие пять минут, я сойду с ума.

Он колеблется. Я думаю, что же такого катастрофического случилось сегодня, но сейчас мне нужно соединиться с ним, смыть этот безумный день чистотой его магии. Мне нужно почувствовать его — твёрдого, живого, здесь, в моих руках.

— Пожалуйста, — говорю я. — Ты мне нужен.

Нерешительность всё ещё туманит его взгляд, и я тянусь к его губам, вкладывая в поцелуй всю свою любовь и тоску.

Он начинается медленно, осторожное прикосновение, которое неожиданно долго не углубляется. Я скольжу языком в его рот, уговаривая, дразня.

Умоляя.

Прося.

Наконец, что-то в нём просыпается. Его пальцы сжимаются, вдавливаясь в мои голые ягодицы. Его язык проникает в мой рот, сначала пробуя, потом пожирая.

Вот, думаю я. Вот ты где, любовь моя.

Когда я сильнее сжимаю его ногами, его сдержанность тает. Я чувствую момент, когда наше соединение становится неизбежным. Мы закручиваемся друг к другу, как две звезды, неделями ходившие по орбитам, наконец, сцепляясь вместе.

Майкл стонет, пока я пью его поцелуй. Он пошатывается к кухонному острову, смахивает стопку почты, до которой так и не доходят руки, укладывает меня на гранит и подтягивает к краю. Камень вытягивает тепло из моей спины, заставляя меня ахнуть, но это лишь усиливает накатывающую к центру волну.

Наши движения становятся лихорадочными, наэлектризованными. Мы рвём друг с друга одежду. Его мокрая рубашка шлёпается на бетон, за ней — джинсы и боксёры, от которых он избавляется одним рывком. Мой лифчик и стринги летят следом.

Голая, влажная, раскинутая перед ним, я приподнимаю голову. Края зрения плывут. Я не вижу ничего, кроме него — только его, обнажённого, великолепного и такого чертовски красивого, что моему сердцу требуется секунда, чтобы разлететься на куски в груди.

Его глаза цвета морского хрусталя темнеют, когда он склоняется и начинает исследовать меня языком. Дождевая вода капает с его волос, и я почти жду шипения пара, когда капли касаются моей кожи.

Я стону. Я таю. Я горю для него, и когда он наконец, наконец, закрывает глаза и входит в меня, это не похоже ни на что из того, что я когда-либо чувствовала. Я голодала месяц — и теперь он наполняет меня, но словно утоляет жажду не недель, а целых лет.

Я подаюсь бёдрами, отдаваясь забвению ощущений. Его руки сжимаются на моей талии. Он входит в меня снова и снова, пока за глазами не вспыхивает ослепляющая чёрная жара, и мы оба рассыпаемся на сверкающую, чудесную пыль.

Я… Он…

Просто…

Вау.

Когда я наконец вспоминаю, на какой планете нахожусь, я приоткрываю веки — сначала один глаз, потом другой. Майкл лежит, наполовину навалившись на меня. Он поднимает голову, и на лице у него неверие.

— Это было… Я… — Он выпрямляется, явно ошеломлённый. — Боже правый. Кто ты?

Я хихикаю. Звук получается тягучим и ленивым, как и всё остальное во мне.

— Мина. Твоя проказница.

— Мина-проказница. — Он произносит это, словно пробует на вкус. — Я никогда… Ну, что бы это ни было, я никогда так не делал. Не так.

Моя ответная улыбка расплывается, слишком опьяневшая, чтобы удержать форму, будто я вся сделана из желе. Ни одной кости в теле.

— Нам, наверное, стоит поговорить, — говорит он, — но, если честно, я просто хочу сделать это ещё раз.

Я приподнимаю бровь.

— Что, прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Это меня бодрит. Я веду пальцем по его обнажённой груди, и на этот раз этого достаточно.

Мгновение спустя он подхватывает меня на руки и несёт в спальню.