В первое утро в домике у меня в голове царит полный хаос.

Я пытаюсь сбежать от него, бродя по гостиной, но она выглядит совсем не так, как я её помню. Безделушки с каминной полки исчезли, вместе с совиными часами с выпученными глазами на стене. Плетёная кушетка и стол из расколотых брёвен теперь стоят под идеальным прямым углом к камину, а стены, обшитые сучковатой сосной, блестят — их, без сомнения, недавно отполировали, готовя домик к продаже.

Этот чужой порядок заставляет меня тосковать по уютному, контролируемому беспорядку моего детства. Он хотя бы мог бы утихомирить тот кавардак у меня в голове, где глянцевые журнальные вырезки падают и падают, так и не достигая пола. Где скреплённая стопка распечатанных листов распахивается, обнажая чернильную подпись, раскалывающую мою жизнь надвое. Где не думающие бывшие шурины рассылают письма...

Моя рука резко взмывает вверх. Кто-то сложил плед на кушетке с военной аккуратностью, и я сдёргиваю его. Потом марш-броском иду на кухню, наполовину выдвигаю ящик со столовыми приборами и комкаю кухонное полотенце возле раковины. Забираю багаж из машины, распахиваю чемодан у кровати и оставляю простыни нарочно смятыми.

Этот акт бунта меня успокаивает. Или, по крайней мере, обманывает, заставляя чувствовать, будто у меня есть хоть какое-то влияние на ту аварию, в которую превратилась моя жизнь.

Так или иначе, к тому моменту, как я заканчиваю, мой разум достаточно утихает, чтобы я смогла умыться, привести себя в порядок и перекинуть через плечо сумку с ноутбуком. Мне нужно сдать статью для работы и запастись продуктами на четыре дня в домике.

Через двадцать минут я паркуюсь под углом на Мэйн-стрит Миллбрука, у кофейниGrounds for Dismissal. Мимо неспешно проходят пешеходы. Я наблюдаю за ними через лобовое стекло и думаю, у скольких из них в какой-то момент жизнь рассыпалась на куски.

Как они смогли двигаться дальше? Убегая от боли? Пытаясь забыть?

Начиная всё сначала?

Почему, чёрт возьми, к этому не прилагается инструкция?

В кофейне я устраиваюсь в мягком кресле. Ореховый латте сладко обволакивает язык, пока я на автопилоте пишу статью о помпах непрерывной подачи инсулина. Текст меня не вдохновляет — он такой же сухой и неаппетитный, как сырые макароны, но работа даёт структуру, и я продолжаю продираться через неё, хотя страховая выплата по Майклу, вероятно, позволила бы мне уйти на пенсию хоть завтра.

Наконец я отправляю статью и допиваю остатки кофе. Кофеин искрится в крови, и я открываю папку «Корзина» в почте. Пустой экран смотрит на меня в ответ. Ни кнопки восстановления, ни способа отменить вчерашний порыв. Если только…

Идея прорастает. Я выхаживаю её, сижу с ней, пока не убеждаюсь.

Я достаю телефон и лезу в контакты. У Кейт дети уже должны быть на ногах, а значит, её муж-техногений — который, по чистой случайности, работает в том же мегаконгломерате, что владеет моим почтовым сервисом, наверняка заперт у себя в кабинете.

Таннер отвечает с первого гудка.

— Э-э… привет? Мина? Это правда ты?

— Ага. Привет, Таннер. Как дела?

Он делает паузу. — Ты мне случайно позвонила?

Я морщусь. Мы не общались месяцами, и я понимаю, насколько невоспитанно прерывать радиомолчание ради просьбы об услуге, но вариантов у меня немного.

— Нет, я позвонила специально. И заранее извиняюсь, я знаю, что веду себя как свинья, но надеялась, что ты сможешь мне помочь. Ты не мог бы восстановить одно письмо? Я очистила корзину, а там было кое-что нужное.

Тишина. Я готовлюсь к худшему, гадая, не повесит ли он трубку. Я бы его не винила.

Но когда он отвечает, в голосе слышится интерес.

— В принципе, возможно, — медленно говорит он. — Насколько старым было письмо?

Моя хватка на телефоне ослабевает. Конечно. Это как раз то, что Таннер любит. Загадки. Вызовы. Для него поиск утраченных данных — почти что день в спа.

— Несколько месяцев, — говорю я. — Точной даты не знаю, но оно было от Грейсона Дрейка.

Таннер, похоже, не замечает, чьё имя я назвала.

— Ладно, ладно. Ты знаешь адрес его электронной почты?

Я прикусываю щёку. — Нет, извини.

— Ничего, можно попробовать по имени. — Он пускается в бодрое объяснение про серверные кэши и резервные копии, из которого я понимаю примерно процентов пять. На фоне стучат клавиши.

Когда его монолог заканчивается, я спрашиваю: — Звучит отлично. Сколько это займёт?

— Пару дней, наверное. Придётся перевернуть несколько камней, но я позвоню, когда что-нибудь найду.

— Спасибо, Таннер. Я ценю это больше, чем могу выразить. Как минимум, я должна тебе бутылку чего-нибудь дорогого. Что ты любишь?

Он тихо смеётся.

— Что бы ни захотела Кейт.

Я улыбаюсь. Иногда он бывает рассеянным, но мою лучшую подругу он любит по-настоящему.

Повесив трубку, я подумываю о втором латте, но решаю отказаться и вместо этого просматриваю оставшиеся непрочитанные письма. В конце концов, Кейт была права. От реальной жизни можно прятаться лишь какое-то время.

На середине списка окружающий звон посуды исчезает. Похоже, я зря потратила одолжение Таннера, потому что Грейсон прислал мне второе письмо — как минимум через месяц после первого. Его имя жжёт экран чёрными буквами, рядом с ещё одной темой из одного слова: «Апелляция».

Пульс ускоряется, как валун, летящий с горы.

Дорогая Мина,

Прежде всего — я не виню тебя за отсутствие ответа. Поразмыслив, я понял, насколько эгоистично было с моей стороны писать тебе ни с того ни с сего и о чём-то просить.

Я знаю, что не имею на это никакого права. Совсем никакого.

Я пытался представить, как смерть Майкла повлияла на тебя. Очевидно, мы с ним разошлись очень давно, но я всё равно его оплакивал, и временами это ощущалось как бесконечное истечение духа, оставляющее меня пустым. Подозреваю, для тебя это умножено на порядок — ведь ты была его женой. В сущности, мне жаль, что я что-то от тебя требовал, когда ты и так, вероятно, перегружена.

Жаль, что никто ещё не изобрёл кнопку «отозвать письмо».

Если бы она существовала, я бы ей воспользовался. Но раз мы всё ещё её ждём, скажу прямо, без расплывчатых и неуместных просьб: мне нужно знать, что с тобой всё в порядке. По крайней мере, ты вдова моего брата, и это для меня что-то значит, независимо от проблем, которые были у нас с Майклом.

Я постараюсь сделать встречу полезной для тебя. Если тебе нужно плечо, чтобы поплакать, у меня их целых два (!). Или если ты предпочтёшь выплеснуть ярость по поводу несправедливости смерти Майкла — меня совсем не пугают ругательства, крики, увечья или любые другие способы. И, как вариант, если ты захочешь плеснуть мне в лицо чашкой кофе в качестве возмездия за первое письмо и всё остальное — угощаю.

Выбирай что-то одно. Или, если почувствуешь себя особенно смелой, все три.

Дай знать.

Грейсон

Я перечитываю письмо три раза.

По сравнению с первым, это словно писал другой человек. Тот, кто совсем не похож на моего мужа, потому что сделал ровно противоположное — не подтолкнул меня бежать. Он пригласил менячувствовать. Сознательно подорвать свою мину.

Более того, он признал ущерб, который нанёс. Майклу. Нам.

Я быстро набираю ответ. Я не цензурирую себя, как делала это с мужем в последние годы. Я просто пишу то, что чувствую, и не думаю, как он это воспримет.

Грейсон,

Ты прав. Твоё первое письмо меня взбесило, хотя, признаю, это, вероятно, было больше про меня, чем про тебя. Второе… уже нет. Но при всей привлекательности идеи облить тебя горячим напитком (ключевой вопрос, конечно, смогу ли я на самом деле вынести мысль о том, чтобы испортить отличный ореховый латте), я пока не готова встречаться с человеком, у которого лицо Майкла. Увидеть тебя в National Geographic было и так странно (вот уж способ узнать, что у твоего мужа есть идентичный близнец!), так что личная встреча, боюсь, будет слишком.

При этом, нам, наверное, всё же стоит поговорить. Сейчас я в семейном домике, связь тут так себе, но ты можешь позвонить на стационарный телефон. (Готова поспорить, ты и не знал, что такие ещё существуют.)

Предложение с кофе оставь в резерве. И с ругательствами — тоже.

Мина

Я добавляю номер домика и перечитываю написанное. Я почти чувствую за словами живого человека, с настоящим сердцем, которое бьётся. Та женщина, которой я была раньше, проглядывает сквозь текст, как точка света сквозь изодранную занавеску.

Я нажимаю «Отправить» и захлопываю ноутбук.

Вернувшись в Porsche, я направляюсь к магазину на окраине Миллбрука. В городке всего три светофора, так что дорога короткая. На парковке машина Майкла ловит несколько одобрительных взглядов, я отвечаю на несколько дружелюбных улыбок и быстро справляюсь с покупками.

Я убеждаю себя, что спешу лишь потому, что хочу найти утешение в лесу. Но под мечтами о высоких деревьях и шепчущем ветре кипит ещё кое-что.

Я не вглядываюсь в это слишком пристально. Не уверена, что вообще хочу знать, что именно, даже когда лечу через кассу и подгоняю Porsche всё быстрее на обратной дороге. Всё это время в животе гудит целый улей пчёл.

У домика я только вставляю ключ в замок, как внутри раздаётся звонок стационарного телефона.