Как раз в тот момент, когда мои лёгкие сводит судорогой, Майкл резко устремляется вверх. Мир светлеет. Моя голова вырывается из воды. Я задыхаюсь, жадно втягивая свежий воздух.

Мы всплыли внутри пещеры, но совсем не такой, какие я видела прежде. Сквозь разломы в потолке внутрь обрушиваются водопады, вместе с копьями солнечного света, окрашенного мхом. Куда ни глянь — вода струится по гладкому белому камню. Свет преломляется в центральном бассейне, расписывая грот танцующим сиянием.

С моих губ срывается восхищённый звук. Майкл тянет меня к галечному берегу, укладывает под себя и удерживает вес на предплечьях.

Я не могу решить, куда смотреть: на бесчисленные трещины, отполированные водой, или на ошеломляюще красивого мужчину в считаных сантиметрах от моего лица.

Через пару мгновений побеждает Майкл. Капли стекают с его носа и падают мне на лоб. Мои ноги сжимаются вокруг него, прижимая наши бёдра вплотную. Когда я чувствую его на себе, внизу живота начинается медленный, мучительный танец. Там появляется второе сердцебиение, что с каждым ударом умоляет о нём.

Никогда в жизни я не спала с человеком, которого только что встретила, но, вопреки прежним решениям, я понимаю, что сейчас смогла бы. Я позволила бы ему взять меня здесь. Мне плевать на ледяную воду и на всю нелепость происходящего.

Но, к моему глубочайшему разочарованию, он этого не делает. Он просто улыбается своей невероятной улыбкой и спрашивает:

— Ну как тебе?

— Думаю, Греция после этого может показаться скучной. Это самое волшебное, что я когда-либо видела.

— Значит, оно того стоило?

— И даже больше.

— Отлично. — Он смещается, и его голый живот скользит по моему, вызывая новый укол желания. — А теперь у меня к тебе просьба. Как и обещал.

У меня перехватывает дыхание. Он снова выглядит серьёзным — даже серьёзнее, чем когда я впервые села к нему в машину. Значит, мои прежние подозрения были неверны. Это не про «оставаться на связи», а про что-то совсем другое.

— Я сказал, что не буду просить тебя остаться, — говорит он, — потому что считаю невероятным то, что ты хочешь уехать. Но япопрошу у тебя время.

Сердце взмывает к самому горлу.

— Проведи этот месяц со мной, — говорит он, и его искренность ошеломляет. — Ложись со мной спать. Просыпайся со мной каждое утро. Ты можешь устроиться на работу в Сиэтле, заработать на билет, и через тридцать дней я сам отвезу тебя в аэропорт. И не скажу ни слова, чтобы тебя остановить.

— Ты хочешь сказать… жить с тобой? В твоём доме?

— В квартире. Но да.

В висках начинается покалывание. Несмотря на ледяные волны, омывающие мои ноги, и камни, впивающиеся в спину, меня наполняет тепло.

— Ты когда-нибудь жил с девушкой?

— Нет. Но я никогда раньше и тебя не встречал.

Я делаю паузу.

— Я не такая уж особенная.

— Особенная, — говорит он. — Знаешь, откуда я это знаю?

— Откуда?

— Я приводил сюда девушек. Несколько раз.

Я хмурюсь.

— Эй, не смотри на меня так, — добродушно говорит он. — Я имею в виду к этому бассейну. Ты первая, кто согласилсясюда зайти. Я всё время надеялся, что однажды кто-то решится. И вот ты здесь.

Мои пальцы ползут вверх и упираются в его плечи. Я изучаю его достаточно долго, чтобы понять: мне совершенно плевать на его прошлое и на то, откуда взялось это странное волшебство. Я просто знаю, что если я вернусь в Сигроув или, того хуже, позволю ему купить мне билет в Афины, я буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Я открываю рот, чтобы сказать именно это, но Майкл меня останавливает.

— Есть одно условие.

Я приподнимаю бровь.

— Условие? Когда этоты меня уговариваешь?

— Я тебя ещё не уговариваю. Пока что.

Я краснею. — Всё равно. Смелый ход.

— Я вообще-то смелый парень, если ты не заметила. И да, есть правило. Никакого секса. До конца месяца.

Я сомневаюсь, правильно ли его расслышала.

— Ты хочешь жить со мной, но не хочешь со мной спать?

Он смеётся и покачивает бёдрами, прижимаясь ко мне. От этого у меня перехватывает дыхание. Я теряю разум от желания.

— Думаю, ты и сама чувствуешь, что я хочу с тобой секса так же сильно, как хочу, чтобы моё сердце продолжало биться.

— Но?

— Но я никогда раньше не просил у девушек подобного. И если мы это сделаем, я хочу узнать тебя. По-настоящему. И хочу, чтобы ты узнала меня. Я не хочу, чтобы ты стала одной из тех «девушек на выходные».

Я не верю своим ушам. Быть так близко к нему и не дойти до той разрядки, о которой кричит моё тело, звучит как наказание.

— Это потому, что ты ужасен в постели и не хочешь, чтобы я об этом узнала?

— Я великолепен в постели, — говорит он. — И, скорее всего, пожалею об этом идиотском правиле минут через пять. Думаю, я уже сейчас жалею. Но так у меня будет шанс сделать всё правильно. Потому что впервые в жизни мне кажется, что я действительно этого хочу.

Я задумываюсь.

— А поцеловать меня ты хотя бы можешь?

Его взгляд опускается к моим губам. — Я обязательно тебя поцелую. До конца дня.

Жар скручивается в животе. Он смотрит и смотрит, но не сокращает расстояние, и в отсутствие его губ на моих всё остальное обостряется. Его кончики пальцев едва касаются моего плеча, посылая дрожь прямо в центр тела. Его голая грудь прижимается к моей. И самое твёрдое место всё ещё упирается в меня — нас разделяют только его мокрые шорты и мой купальник. Каждый сантиметр его тела настолько желанен, что я начинаю смаковать мысль об этой медленной, изощрённой пытке.

— Ты понимаешь, насколько это безумно? — шепчу я.

Он склоняет голову к моей шее.

— На все сто процентов. — Его горячий ответ разбрасывает по моей коже холодные капли.

— Но ты всё равно хочешь это сделать?

— На тысячу процентов. — Его язык выскакивает и забирает каплю воды.

Ощущение прокатывается по мне волной, заставляя дрожать.

— Ладно. Тогда давай жить вместе. Месяц. Посмотрим, что будет.

Он резко втягивает воздух и поднимает голову. — Правда?

— Правда.

— Господи. — Он ухмыляется. — Моё сердце сейчас мчится со скоростью света. Такое чувство, будто я выиграл в лотерею.

Я улыбаюсь в ответ, тронутая его открытой уязвимостью. Он продолжает меня этим удивлять.

— Кто знает. Может, так и есть.

Он смеётся, слезает с меня и помогает подняться. Мы проводим под падающей водой почти половину дня, перебирая сверкающую гальку, пока губы не синеют от холода. Когда приходит время плыть обратно, я снова цепляюсь за него, забирая его тепло и отдавая своё.

Мы всплываем в бассейне на склоне холма и плывём, нос к носу. Но он всё равно меня не целует.

Я решаю, что одновременно люблю и ненавижу эту игру. Скорее ненавижу. Я начинаю считать минуты, гадая, сколько ещё придётся терпеть, прежде чем он положит конец моему томлению.

У машины мы растягиваемся на капоте «Ауди», пока солнце сушит влагу с нашей кожи. Незаметно переодевшись в сухую одежду, Майкл направляет машину на юг.

— Куда теперь? — спрашиваю я.

Он поднимает мою руку и целует пальцы. От этого разряд проходит до самого костного мозга.

— Домой, — говорит он.

Я улыбаюсь этому слову. Домой.

Потому что самое безумное — мне кажется, будто я уже там.

Когда Майкл отпирает дверь своей — нашей — сиэтлской квартиры, я замираю и моргаю. Дважды.

Чёрт возьми. Этот парень чертовски богат.

Он проводит меня в царство стекла и бетона, вознесённое на девятнадцатый этаж. Целая стена окон выходит на набережную. Снаружи мерцают огни. Покачиваются лодки. За кромкой Тихого океана жёлтое зарево согревает небо.

Я впитываю всё это с широко распахнутыми глазами.

Майкл держится рядом.

— Ну? Что думаешь?

Я медленно поворачиваюсь вокруг своей оси, чувствуя себя героиней фильма, где ничего не подозревающая девчонка внезапно узнаёт, что она на самом деле принцесса, с собственным замком в придачу.

— Это невероятно. Ты здесь живёшь?

Я жду, что он расправит плечи от гордости, но вместо этого он смотрит на меня серьёзно.

— Тебе нравится?

— Я в восторге. — Когда он не отвечает, я хмурюсь. — Но почему у тебя такой вид, будто ты хотел бы, чтобы мне не понравилось?

— Прости. Дело не в этом. Просто… ты здесь выглядишь естественно. Будто тебе здесь место. В таком пространстве.

— С тобой, — добавляю я, надеясь разрядить странное напряжение.

По его губам скользит призрачная улыбка.

— На это и расчёт.

Прежде чем я успеваю ответить, он разворачивается и уносит мою фиолетовую сумку в комнату, которую я могу лишь предположительно назвать спальней.

Пока я не готова переступитьэтот порог, я бреду по квартире, напоминая себе, что ему, должно быть, тоже непросто. Он только что съехался с девушкой, с которой познакомился вчера. Конечно, ему нужно немного времени, чтобы привыкнуть.

Я дам ему столько времени, сколько потребуется.

У квартиры открытая планировка: кухня перетекает в столовую и гостиную, где хромированные торшеры и ультрасовременная техника обрамляют чёрные кожаные диваны. На острове с гранитной столешницей лежит стопка нераспечатанной почты, словно Майкл только что вернулся из долгого отсутствия.

Я хмурю брови, вспоминая разговор с Сарой и Брук. Майкл не мог никуда уезжать — они ясно дали понять, что весь последний месяц он провёл в офисе. Возможно, был мрачнее обычного, но точно наместе.

Мне приходит в голову мысль, и я украдкой перебираю письма. Может, у Майкла недавно был разрыв, и именно это выбило его из колеи на работе. Может, я вовсе не первая девушка, с которой он живёт, и поэтому он так растерялся, когда мы вошли.

Может, он хранит эту почту для кого-то другого.

Но нет. На каждом конверте его имя. Тихо усмехнувшись собственной глупости, я оставляю письма в покое и иду в гостиную рассматривать фотографии на стенах. Поначалу обилие снимков небоскрёбов сбивает с толку, учитывая, как неохотно Майкл говорил о своей работе. Но, возможно, ему хватает её здесь — ведь он буквально живёт в галерее. А может, он просто понимает, что большинство людей не разделяют его страсти к зданиям.

Я как раз размышляю об этом, когда один снимок притягивает мой взгляд, заставляя забыть обо всех остальных. Я обхожу угловатый диван и подхожу ближе.

На фотографии бескрайнее поле где-то вроде Канзаса или Северной Дакоты. Созревшие ряды пшеницы уходят вдаль, а над ними небо собирается в яростный синяк. Из бушующих фиолетовых туч опускается воронка — хаотичный палец, тянущийся к упорядоченному золотому совершенству полей.

Я застываю, словно приклеенная. От снимка исходит энергия, как тепло от огня. Мне кажется, я почти чувствую сернистый запах грозы и беспокойное дыхание ветра.

Когда я моргаю, Майкл уже стоит рядом.

— Тебе нравится? — Его голос напрягается, будто мой ответ имеет значение.

Я колеблюсь, не зная, чего он ждёт.

— Я его люблю. Яв него влюблена.

— Да? Почему?

— Это как… будто я там, в тишине перед бурей. Как будто что-то опасное и неудержимое вот-вот перевернёт мир, а я застываю в этом мгновении — во вдохе перед падением.

— Я знаю это чувство. — Когда его взгляд встречается с моим, в глазах вспыхивает тепло. Очевидно, он говорит не только о фотографии. — Я знаю его идеально.

У меня перехватывает дыхание. — Правда?

— Как будто торнадо вот-вот разнесёт мою жизнь в клочья, и мне, скорее всего, понравится каждая секунда? Да.

Между нами накаляется воздух. Но вместо того, чтобы поцеловать меня, он отворачивается.

Чёрт побери.

Я пытаюсь остыть, снова обращая внимание на фото. И тут замечаю имя, выведенное в углу. Грейсон Дрейк.

Сердце спотыкается. Грейсон. Дрейк. Это может быть только тот самый брат, который, по слухам, жалеет, что Майкл вообще родился. Я отступаю, вырываясь из гравитации снимка. Насколько сильно я облажалась?

Похоже, не слишком, потому что Майкл небрежно указывает на обрамлённые фотографии небоскрёбов — хрупкие конструкции из стекла и стали, снятые в чёрно-белой гамме.

— А эти? Они тебя цепляют?

Если честно, для меня здания это просто здания. Но я не хочу его обидеть, поэтому выдавливаю относительно искреннее: — Они тоже отличные.

Он смеётся.

— Значит, архитектура не твоя страсть?

Я пожимаю плечами.

— Я не то, чтобыпротив. Наверное, просто никогда об этом не задумывалась.

Он улыбается и ведёт меня к дивану у окон, где уже стоят два бокала красного вина.

Я набрасываюсь на свой, осознавая, насколько голодна и обезвожена. По дороге из Канады мы заезжали на устричную ферму под Беллингемом, но при всей моей любви к моллюскам они никогда не насыщают меня надолго.

— Я думал заказать итальянскую кухню на ужин. — Он падает на диван рядом со мной. — Как ты относишься к феттучини Альфредо?

— В данный момент? Со всей страстью.

Я пробую вино. Оно божественное — мальбек, мой второй любимый сорт после каберне.

— Отлично. — Майкл достаёт телефон и уверенно диктует заказ в ресторан, меню которого явно знает наизусть. Потом кладёт телефон на столик, закидывает мускулистую руку на спинку дивана и поворачивается ко мне с бокалом в руке. — Итак...

— Итак.

— Мы живём вместе.

Я кручу бокал. — Живём. И это безумие.

— Это полнейшее, крышесносное безумие, — говорит он. — И мне это нравится.

Я замолкаю. Под его пристальным взглядом вдруг чувствую застенчивость, будто язык завязывается узлом.

Я никогда не встречала мужчину, в котором столь необузданный интеллект сочетался бы с жадной тягой к жизни. А обнаружить всё это затаким лицом… это почти несправедливо. И к каждому мужчине, который никогда не сможет дотянуться до стандарта, который Майкл Дрейк в одиночку задал, и ко мне самой.

Теперь, когда я его встретила, я не могу представить, как соглашусь на меньшее.

Все мои глупые университетские бойфренды меркнут и теряют значение. Ни один из них, понимаю я, на самом деле ничего не значил. Они были лишь репетицией.

Я поднимаю бокал. — Давай выпьем.

— За что?

Я смотрю на него из-под ресниц.

— За сегодняшний день.

Он смеётся. — Да. Конечно. А за что же ещё?

Наши бокалы звякают. Следующие полчаса мы постепенно сближаемся, дразня друг друга мимолётными прикосновениями и оживлённой беседой. Когда привозят еду, мы отстраняемся, и с жадностью съедаем пасту, лишь затем, чтобы продолжить разговор.

Когда становится поздно, Майкл гасит свет, позволяя тусклому оранжевому сиянию гавани заливать комнату. Он возвращается к дивану, и я говорю: — Сними рубашку.

Огни снаружи подсвечивают его силуэт, но я всё равно различаю улыбку.

— Что? Зачем? Ты что, пытаешься воспользоваться мной?

— Нет. Ну… да. В перспективе. Но сейчас я просто хочу на тебя посмотреть.

Его улыбка становится шире. Он стягивает чёрную футболку с V-образным вырезом и бросает её на пол. Господи, он великолепен. Я как раз пытаюсь разозлиться из-за этого, когда он опускается на диван и подкрадывается ко мне на руках и коленях.

Я едва успеваю поставить бокал на журнальный столик, прежде чем он мягко прижимает меня к коже дивана и раздвигает мои колени бёдрами.

Пульс взмывает. Он повсюду — живое произведение искусства из мышц и кожи, пропитанное диким, грозовым запахом леса. Он подходит так близко, что его волосы касаются моего лба, пока он смотрит мне в глаза.

— Привет, — шепчет он.

— Привет, — шепчу я в ответ.

Когда он не двигается, я прочищаю горло.

— Не то, чтобы я жалуюсь, но с этого ракурса я вообще не вижу твой пресс. А это вроде как было главной целью.

Он смеётся, низко и томно. Оранжевый свет ласкает его лицо и зажигает два тлеющих уголька в зрачках.

— Я встану через три минуты.

Я обвиваю его спину руками, сминая твёрдые мышцы.

— Три? Слишком уж конкретно.

Он хватает телефон со столика.

— Сейчас 23:10. А значит, через минуту твоя жизнь должна измениться. Если ты всё ещё этого хочешь.

У меня замирает дыхание. Я думаю о самолёте, который должен был унести меня прочь, уже выруливающем на взлётную полосу — рёв двигателей, приглушённый свет в салоне перед прыжком в небо.

Я предпочитаю быть прижатой к этому дивану.

— Хочу, — выдыхаю я. — Очень хочу.

Его пальцы скользят по моей шее и ласкают раковину уха. Я тяжело дышу. Кажется невозможным, что такие невинные прикосновения могут действовать так сильно, но я буквально таю, ною от его близости.

— Тогда я постараюсь, — говорит он.

На экране загорается 23:11. Где-то к юго-востоку от нас самолёт взмывает в стратосферу, унося с собой и мой пульс. Майкл швыряет телефон на пол. Ни один из нас не проверяет, цел ли он.

После самого долгого и голодного мгновения в жизни он меня целует.

Хотя слово «поцелуй» этому не подходит. Энергия трещит и искрит, пугающе сильная, и всё, что Майкл делает со мной, он делает всем телом.

Он целует меня так, будто умирает с голоду — жадно, исследуя, присваивая. Мне это нравится. Я хочу воздвигнуть алтарь этому чувству. Я поднимаюсь навстречу требованиям его рта, смакуя губы, которые словно переписывают меня на молекулярном уровне.

Жадную силу поцелуя Майкл сочетает с самыми нежными прикосновениями. Его пальцы скользят по тем местам, на которые большинство мужчин даже не обращают внимания — по чувствительному изгибу тазовой кости, по хрупкой ложбинке локтя. Он прикасается ко мне с благоговением, и при этом поцелуй остаётся диким, яростным слиянием ищущих губ.

Он человек контрастов даже в этом. И это сочетание жёсткого и мягкого, яростного и нежного, делает со мной нечто неописуемое.

Я парю. Я лечу. Я рассыпаюсь на части каким-то незапланированным образом и мчусь навстречу этому сгоранию, пока не остаюсь лишь пеплом.

Когда он, наконец, отстраняется, он спрашивает: — Ну как? Достаточно?

Я почти бросаю какую-нибудь шутку, но не хочу приуменьшать тот факт, что я больше не тот человек, которым была три минуты назад.

— Это было сногсшибательно. Кажется, мой мозг валяется где-то на полу. Мне придётся поискать его через минуту.

Улыбаясь, он заправляет прядь моих волос за ухо, затем тянет меня с дивана и ведёт в спальню, где, как и было обещано, мы ложимся спать, так и не сняв нижнее бельё.

Но искристые остатки поцелуя всё ещё шипят в моей крови, и сон держится на расстоянии вытянутой руки. Я поворачиваюсь на бок, разглядывая лицо Майкла, пока он погружается в сон, закинув руку мне на талию.

Комнату наполняет городская тишина, подсвеченная огнями. Я поражаюсь тому, что может сделать один-единственный восход и закат. Я только что съехалась с мужчиной, которого знаю всего день, и ни одна часть меня не хочет уходить от него завтра, даже ради поиска работы. Возможно, я вообще не хочу от него уходить, и это ещё более немыслимо, чем переезд в Афины без всякой причины.

Моё будущее рассекается надвое: жизнь, если я уеду, и жизнь, если останусь. Далёкие горизонты и приключения или обжигающие поцелуи и разговоры, питающие душу.

Не то чтобы Майкл хоть раз упомянул возможность моего «остаться». Но эта мысль уже прокрадывается, на цыпочках, через чёрный ход моего сознания, и я знаю, что через тридцать дней мнепридётся сделать выбор.

А значит, мне останется только прыгнуть, в ту или иную сторону, и молиться, чтобы выбор был правильный.