Я решаю, что, должно быть, сплю.

Но дни идут, а я продолжаю просыпаться во дворце на девятнадцатом этаже рядом с мужчиной, который делает такие вещи, каких ни один мой бывший парень никогда не делал.

Каждое утро Майкл приносит мне кофе в постель. Потом мы едем на работу: он в своё лощёное архитектурное бюро, я — на временную подработку, где свожу воедино данные по кредитам для компании, покупающей и продающей ипотечные займы. Это так же скучно, как и звучит. Но скука не имеет значения, потому что по вечерам мы жмёмся друг к другу на диване и смотрим дурацкие хорроры, за которые другие парни всегда надо мной посмеивались. Майкл прижимает меня к себе во всех напряжённых моментах, якобы ради меня, но каждый раз, когда злодей внезапно выскакивает на экран, он сам подпрыгивает, и я безжалостно его дразню.

Мы целуемся. Переплетаемся в оранжевой полутьме спальни и разговариваем, пока веки не начинают тяжело опускаться.

А ещё у нас нет секса. Мне это нравится.

И я ненавижу это.

В основном — ненавижу.

По выходным Майкл показывает мне такой Вашингтон, какого я никогда не видела. Мы ходим в походы по величественным, взлёты-и-спуски-без-конца тропам национального парка Маунт-Рейнир, а он учит меня правильно распределять вес рюкзака и подбирать слои одежды. Мы бодро поднимаемся по склонам, а потом валяемся на солнце и жуем сушёные фрукты. Дома мы сворачиваемся на противоположных концах дивана, касаясь друг друга ступнями: он читает свои пятьдесят страниц, а я пишу тревелог о нашем походе.

Однажды вечером Майкл откладывает книгу, перебирается ко мне поближе и заглядывает в экран моего ноутбука. Когда я не вздрагиваю, он приподнимает золотистую бровь.

— Ты не волнуешься, что я это прочитаю?

— Нет, — отвечаю я, больше отвлекаясь на его близость, чем на что-либо ещё. Мне отчаянно хочется его поцеловать, но если я это сделаю, этот абзац никогда не будет дописан.

— Я думал, писатели трепетно относятся к своим текстам.

— Я вообще не особо скрытная. — Я киваю на ноутбук. — Тут даже пароля нет.

Он прижимается ближе, плотный и соблазнительный у моего бока.

— То есть кто угодно мог бы просто полезть в твою почту?

Я усмехаюсь.

— В этих апартаментах есть только один «кто угодно», и он не настолько жалок, чтобы шпионить.

— Верно. — Его взгляд скользит по моему лицу. — Я бы придумал что-нибудь куда более изощрённое.

Какое-то время мы просто сидим, пока я не закрываю ноутбук и не прячу его за декоративную подушку. Боже, я могла бы часами смотреть ему в глаза. Это как плавать в океане — с той лишь разницей, что мне хочется трогатьэтот океан крайненеприличными способами.

Он заправляет длинную прядь моих волос за ухо.

— Значит, без секретов?

— Здесь — да. А ты? Есть какие-нибудь скелеты в шкафу, о которых мне стоит знать?

Он и глазом не моргает.

— Ничего такого, о чём я, в конце концов, тебе не расскажу.

Я замираю, пытаясь понять, что именно он имеет в виду, но уже в следующую секунду он целует меня. Мои руки почти сами собой обвивают его шею, и, как и предполагалось, абзац так и остаётся недописанным.

Иногда по ночам мы не ложимся спать допоздна, врубаемJourney на всю гостиную и танцуем в одном нижнем белье. Когда я признаюсь в своей беззастенчивой любви к карамельному попкорну, Майкл покупает домашний поппер и экспериментирует до тех пор, пока не находит идеальное соотношение коричневого сахара и масла — такое, от которого я начинаю стонать.

В первый раз он ухмыляется, как волк.

— Мне нравится, что я только что заставил тебя издать этот звук. Не могу дождаться, когда попробую добиться того же без участия еды.

Я запихиваю в рот целую горсть попкорна и многозначительно шевелю бровями.

— Попробую добиться? Ты сейчас каламбуришь?

— Возможно. — Он крадучись пересекает кухню и наклоняется, чтобы поцеловать меня. Или делает вид. В последний момент он выхватывает зубами кусочек попкорна.

— Эй! — Я пытаюсь вернуть свою добычу, но, когда это не удаётся, перехожу к ответным мерам. Незаметно выуживаю кубик льда из бокала скотча, который он только что допил, тянусь к нему для собственного «фальшивого» поцелуя и роняю ледяную кубик за ворот футболки.

Он отпрыгивает, смеясь. Через пару минут мы уже валяемся на полу, наплевав на бетон, целуясь, как подростки, напрочь забыв о попкорне.

День за мучительным днём я изучаю каждый сантиметр тела Майкла, кроме тех, которых жажду больше всего. Я достаточно часто чувствую его рядом, чтобы понимать: в этом плане он тоже щедро одарён — нуконечно, он же нелепо идеален, и это бы меня раздражало, если бы не приводило в такой восторг, но его пальцы никогда не опускаются ниже пояса моих трусиков. Он даже не снимает с меня лифчик. Вместо этого он будто ставит себе цель открыть эрогенные зоны, о существовании которых я и не подозревала: скользит губами вдоль моей рёберной дуги, проводит ногтями по нежной внутренней стороне руки, исследуя мой рот языком.

Я всё сильнее закручиваюсь в спираль. Я как тропический шторм: вращаюсь и набираю силу, питаюсь бирюзовым морем и отчаянно хочу обрушиться на берег, где, вероятно, взорвусь с такой мощью, что смету всё вокруг.

Однажды вечером в постели я выдыхаю ему в губы:

— Я почти уверена, что весь дом рухнет, когда мы, наконец, разденемся. Я никогда в жизни так сильно никого не хотела.

Он тихо смеётся.

— Только дом? Я сочту это своим провалом, если мы не сравняем с землёй весь квартал.

— Одиннадцать дней, — говорю я.

— Одиннадцать дней. — Он склоняется и проводит языком по впадинке у меня на шее, и мне приходится с усилием удерживаться, чтобы не сорвать с него боксёры.

Неделю спустя мы два часа едем до горной обсерватории, просто чтобы посмотреть, как выглядит ночное небо за пределами яркого городского купола. Майкл ведёт «Ауди» по одному серпантинному повороту за другим и паркуется на пустой стоянке наверху.

Над головой какой-то божественный великан с таким размахом рассыпал по небу морозные осколки дроблёного алмаза, что я могу лишь смотреть вверх с приоткрытым ртом.

Майкл тоже задирает голову. Мы позволяем этому мерцающему чуду наполнять нас. Я одновременно чувствую себя вечной и только что рождённой — и бесконечно привилегированной тем, что живу в мире, где существует такая величественность. В темноте рука Майкла находит мою.

— Чёрт возьми, — говорит он после десяти минут тишины, залитой звёздами. — Там наверху написана целая философия.

Мои губы изгибаются в улыбке. Я обожаю, когда он уходит в размышления.

— Правда? И что ты там читаешь, на небе?

— Целую книгу. О том, какие мы крошечные. И одновременно о том, что мы полная противоположность этому. Ну вот подумай. Никто другой никогда не переживёт этот момент точно так же. Только ты и я. — Его большой палец рисует круги на тыльной стороне моей ладони. — Никакие другие двое людей, за всю бесконечную жизнь Вселенной, не будут стоять наэтой вершине вэту ночь, глядя наэти звёзды и держась за руки. Это дар только для нас и ни для кого больше. А значит, мы вовсе не ничтожны. Мы бесконечны. Мы проживаем целые жизни, полные мгновений, которые не испытает ни одна другая душа. Это делает насгигантами.

Моё внимание уходит от неба к нему. Мне бы и в голову не пришло посмотреть на это так. Ни за что на свете. Я смотрю на его безнадёжно красивое лицо, приоткрыв губы, и чувствую, как сердце раздувается до невозможных размеров.

И затем, хотя я готова поклясться, что этот момент уже не может стать совершеннее, он всё-таки становится.

— Мина… — в звездном свете его глаза теплеют и будто расширяются. — Я отчаянно в тебя влюблён. Я хочу, чтобы ты это знала.

— Я тоже отчаянно в тебя влюблена.

Вот и всё. Просто… легко. Истинно. Констатация факта, которая никого не удивляет.

По дороге домой Майкл держит мою руку поверх рычага передач. Я изучаю его профиль и думаю, смогу ли я вообще сесть на тот самолёт через четыре дня.

Я не могу этого представить.

Не то чтобы этот мужчина был идеален. Почти месяц вместе позволил мне выловить кое-какие недостатки, и в каком-то смысле коллеги Майкла были не так уж неправы. Со мной он никогда не бывает грубым, но своё обаяние приберегает для горстки людей, которых считает интересными: для меня, для вахтёра-шахматиста в нашем доме, для его друга Бена с работы, с которым я когда-то училась в школе и который, кажется, единственный вForsythe & Winter, кого Майкл по-настоящему уважает.

Остальным от него достаётся немного. На людях он вежливо-сдержан, но его терпение быстро истончается, когда кто-то путается в ситуациях, которые ему кажутся элементарными. Например, когда девушка в продуктовом магазине долго возится со сдачей или бариста в кофейне на нашем квартале пишет моё имя неправильно и минут пять подряд выкрикивает имя мультяшной рыбки, прежде чем мы понимаем, что готовмой латте с фундуком. Тогда слова Майкла становятся достаточно резкими, чтобы сквозь вежливую оболочку проступило раздражение.

Ему также требуется куда меньше сна, чем мне. Он ложится поздно и встаёт рано. В будни он читает свои пятьдесят страниц утром, что дарит мне немного дополнительного времени, но в квартире недостаточно хорошая звукоизоляция, чтобы я могла продолжать спать, пока он гремит на кухне, готовя завтрак. Поэтому после работы я дремлю. Иначе я бы просто рассыпалась — совершенно не способна существовать на пяти-шести часах сна, которые каким-то образом поддерживают его.

Никто не идеален, и я не жду, что даже несравненный Майкл Дрейк нарушит это правило. Более того, мне нравится, что он не Принц Очарование.

Иначе я бы заподозрила неладное.

Вернувшись с обсерватории, мы занимаем привычные места на диване и потягиваем вино в темноте.

— Я ещё не купила билет, — говорю я.

Он резко втягивает воздух и ставит бокал на журнальный столик. В полумраке трудно разглядеть, но мне кажется, его рука дрожит.

— Почему? Ты недостаточно зарабатываешь в этой ипотечной конторе?

— Нет, платят они нормально. Просто… я больше не уверена, что хочу лететь.

Он наклоняется ближе и бережно обхватывает мою щёку.

— Но ты должна. Это значит гораздо больше, чем просто сесть на самолёт. Я это знаю. И ты тоже.

Я отстраняюсь, чтобы лучше видеть его лицо, борясь с комком, подступающим к горлу.

— Ты хочешь сказать, что не хочешь, чтобы я осталась?

— Нет. Боже. Я бы руку себе отрубил, лишь бы ты осталась. Но… я не стал бы отрубать твою. Если ты понимаешь, о чём я.

Я качаю головой. Хотелось бы не понимать его с такой мучительной точностью. И ещё не подозревать, что он, возможно, прав.

— А если бы ты поехал со мной?

Он издаёт болезненный звук и отворачивается. Его отсутствие я ощущаю, как ледяной зимний порыв.

— Я не могу, Мина.

— Не можешь? Почему? Судя по всему, у тебя достаточно накоплений. И я знаю, тебе пришлось бы уволиться, но… разве твоя работа настолько незаменима? Ты почти о ней не говоришь. Не похоже, чтобы она тебе так уж нравилась.

Он смотрит в окно; профиль освещён отблесками гавани.

— Всё не так просто. У меня есть… обязательства.

Я хмурюсь. Слово «обязательства» так ему не свойственно, что я даже не представляю, что он имеет в виду.

— Перед кем?

— Перед братом.

Я часто-часто моргаю.

— Я думала, вы не общаетесь.

— Не общались, — он трёт виски. — Почти год после смерти Лили. Но в последнее время он… переживает тяжёлый период, и я ему помогаю. Или пытаюсь. Мы ещё не виделись, но за последние пару месяцев снова начали общаться. Возможно, это мой шанс, наконец, всё исправить. Я должен быть здесь.

Последние пару месяцев. Я почти забыла, как Сара и Брук настаивали, что он ведёт себя странно, но теперь всё встало на свои места.

Я тянусь к нему. Но Майкл отстраняется, непривычным для него образом, сутуля плечи.

Моё сердце смягчается.

— Тогда ты прав. Тебе стоит остаться, пока всё не станет прочным и надёжным. Как ты думаешь, сколько на это уйдёт? Полгода? Год? Я могла бы подождать. Мы могли бы поехать потом, когда ты будешь готов.

Он яростно проводит рукой по волосам, которые тут же снова падают ему на лоб.

— Но в этом-то и дело. Люди всегда так говорят. А потом не едут. Никогда неживут. Я не могу позволить тебе попасть в эту ловушку ради меня. Я просто знаю: если ты не поедешь сейчас…

Он не заканчивает фразу, ему не нужно. Его взгляд делает это за него.

— Когда я привёз тебя сюда, — говорит он, — я знал, что ты разобьёшь мне сердце. И я к этомуготов. Меня это устраивает.

Что-то внутри меня ломается.

— А если меня — нет?

Даже в темноте его глаза подозрительно блестят. Думаю, приговорённый к смерти в день казни выглядел бы точно так же.

— Я не буду притворяться, что настолько благороден, чтобы остановить тебя, если ты решишь остаться, — говорит он. — Но на самом деле я не этогохочу для тебя, Мина. Я хочу, чтобы ты полетела и расправила крылья. Все те мечты, которые у тебя были в детстве? Я хочу, чтобы исполнилась каждая из них.

Я резко вдыхаю.

— А ты?

— Буду здесь. И буду, чёрт возьми, надеяться, что ты вернёшься ко мне, когда они исполнятся.

— Майкл, я…

— Не надо. — Его лоб морщится. — Потому что я в миллисекунде от того, чтобы попросить тебя забыть всё, что я только что сказал. Так что не отвечай. Просто… подумай об этом. Пожалуйста. Тебе не нужно решать прямо сейчас. У нас ещё есть четыре дня.

Четыре дня. Звучит как мгновение. Звучит как вечность. Но одно я знаю точно: если я отдамся ему, если мы доведём этот возвышенный сон до конца, я уже никогда не смогу от него уйти.

Позже, в спальне, Майкл тихо говорит в темноте: — Скажешь мне кое-что?

Мои глаза всё ещё открыты, я смотрю в потолок и поворачиваю голову. Я думала, он уже спит.

— Конечно, — шепчу я. — Всё что угодно.

— Ты бы любила меня без всего этого? Машины, квартиры, работы? Денег? Если бы я был никем? Если бы у меня ничего не было?

Мои брови сходятся. Вопрос застает меня врасплох, но ведь я только чтопредложила ему взорвать всю свою жизнь ради меня.

— Давай кое-что проясним. — Я прижимаюсь ближе и целую его гладкую грудь. — Тебя могли бы уволить, ты мог бы разориться, набрать сто килограммов, сбрить все эти роскошные волосы и переехать жить в картонную коробку — и я любила бы тебя не меньше, чем люблю сейчас.

Он тихо смеётся, и этого почему-то хватает, чтобы у меня свело живот от желания.

— Ты врёшь, — говорит он, но притягивает меня ближе. — Волосы — это явная подсказка.

Я задумываюсь, не хочет ли он сказать мне что-то ещё. Но к тому моменту, как я решаюсь спросить, он уже спит.