На следующее утро после того, как я спасаю собаку, Дарлин звонит мне ни свет ни заря.

Я переворачиваюсь и тянусь за этим злополучным устройством с прикроватного столика, а потом морщусь от яркого света, льющегося из окон. Как солнце вообще может быть таким жизнерадостным в этот богом проклятый час? Неужели нельзя проявить хоть немного уважения к тому факту, что мою жизнь только что подрубили под корень?

— Алло? — выдавливаю я.

— Мина? — голос Дарлин дрожит, делая её похожей на восьмидесятидевятилетнюю старушку, даже если внешне она такой не выглядит. — Надеюсь, я тебя не разбудила.

— Нет, — вру я.

— О, хорошо. Так вот, я только что говорила по телефону с хозяином твоей собаки. Он уже едет за ней. Оказывается, Барли пропадала три дня. Он был в полном восторге, что ты её нашла, и заставил меня пообещать, что я позвоню тебе и передам его бесконечную благодарность.

Я пытаюсь улыбнуться, но губы меня не слушаются.

— О. Ну… здорово. Это замечательно.

Тишина повисает в трубке. — Правда?

— Конечно. — Всё тепло уходит из моего тела, просачиваясь в пустые простыни.

— Ладно, но… ты уверена, что с тобой всё в порядке?

Я заставляю губы изогнуться, надеясь, что улыбка прозвучит искреннее, чем ощущается.

— Уверена. Я просто рада, что она возвращается домой. Спасибо, Дарлин.

Мы прощаемся, и я отбрасываю телефон в сторону, сворачиваясь вокруг подушки. Мне кажется, что если в меня бросить камешек, он будет падать внутри бесконечно.

Что, конечно, глупо. Это всего лишь собака. Но эта новая потеря наслаивается на предыдущие — ещё одно домино в шаткой стопке, готовой вот-вот рухнуть.

Гул автомобильного двигателя прерывает моё нытьё. Нахмурившись, я выбираюсь из простыней и тащусь вниз по лестнице, чтобы открыть входную дверь. Это не может быть мама с очередной лазаньей — не в августе же.

Так и есть: на подъездной дорожке останавливается чёрный блестящий «Субурбан» Кейт. Она глушит мотор и выходит, неся букет оранжевых лилейников и один из тех круглых пластиковых контейнеров, которые служат бронёй для магазинных тортов.

Подойдя к порогу, она окидывает взглядом мои растрёпанные волосы и потрескавшиеся губы.

— Ну, ты жива. Уже что-то. Ты что, забыла, как отвечать на телефон?

Я бросаю на неё виноватый взгляд. Голосовое сообщение, которое она оставила мне на день рождения, я действительно получила — но только через три дня, и к тому моменту… Ну, не знаю. У меня нет оправданий, почему я ей не перезвонила.

— Прости. Я была занята, — говорю я и тут же морщусь, потому что это настолько очевидная ложь.

Занята чем? Бегом до кровавых мозолей на пальцах? Чтением Джейн Остин до рассвета, лишь бы не сталкиваться с героическим подвигом — лечь одной в холодную постель? Написанием статей для «Ежемесячника медицинских устройств», что требует столько умственных усилий, что я могла бы делать это с закрытыми глазами?

Спасением собак, которых я больше никогда не увижу?

— Ну, чем бы ты ни была занята, это не работает. Ты выглядишь как дерьмо. — Кейт суёт мне букет. — Но я всё равно тебя люблю. С прошедшим днём рождения. Я знаю, твоя мама тебя не поздравила, так что вот я. Кофе есть?

С наполовину вздохом, наполовину смешком я впускаю её внутрь. У Кейт двое малышей — одному год, другому три, и её терпение, и без того опасно низкое, теперь упало до недоступного для измерений уровня. Если чашка кофе её устроит — я с радостью.

Всё, что угодно, лишь бы убедить её, что за мной не нужно присматривать. Даже если, может быть, немного и нужно.

На кухне я ставлю лилии в хрустальную вазу и наливаю две кружки из френч-пресса. В знак уважения к глубинному отвращению Кейт к калориям я оставляю её кофе чёрным, хотя отдать его без всяких добавок заставляет мой язык сворачиваться узлом.

— Спасибо. — Она ставит торт на блестящий гранитный остров. Нью-йоркский чизкейк с вишней и взбитыми сливками мой второй любимый десерт на свете после попкорна в карамели, но сейчас он манит меня примерно так же, как тарелка вялого салата, потому что взбитые сливки всегда напоминают мне о Майкле. Даже сейчас. Я отворачиваюсь.

— Господи, Мина. — Кейт наклоняется, принюхиваясь. — Когда ты в последний раз принимала душ?

Я забираюсь на один из барных стульев, которые мой муж когда-то выбирал с такой тщательностью.

— Эм… вчера?

Её глаза сужаются.

— Позавчера? Может быть?

Она тяжело вздыхает. Раньше Кейт так не вздыхала. И тёмных кругов под глазами у неё не было, и волосы она не собирала в хвост. Она говорит, что иначе дети вырывают их пучками с корнем.

Не то чтобы она всё равно не выглядела потрясающе. После двух детей — бог знает как. Хотя нет, я знаю. Она встаёт в четыре тридцать каждое утро и истязает себя полутора часами кардио, пока вся семья мирно спит.

Но, несмотря на её с трудом заработанную стройность, в ней будто чего-то стало меньше. Я даже замечаю два разных загадочных пятна на её тёмно-синей шифоновой блузке.

— Ты тоже выглядишь не лучшим образом, — говорю я. — Всё в порядке? Как дети? Как Таннер?

Она опрокидывает кофе, будто это шот текилы. С ощутимым отчаянием.

— Ха. Дети… ну, ты знаешь. Террористы. А Таннер как всегда. Вечно сидит за компьютерными шахматами, пока я убираюцелый пакет муки, который Хантер разнёс по дивану, или пытаюсь отучить Эвелин есть монеты. Клянусь, такое чувство, будто мой муж — ещё один человек, за которым мне приходится следить, чтобы он вообще выжил. Иногда я пытаюсь вспомнить, как это — отчаянно хотеть заниматься с ним сексом всё время, и просто не могу.

Я сочувственно киваю, хотя на самом деле не могу это прочувствовать. Я никогда не переставала хотеть секса с Майклом. С другой стороны, я не отмывала пакеты муки, пока он прятался в кабинете за компьютерными играми, так что, возможно, дело в этом.

Как бы то ни было, мне больно от мысли, что если раньше Кейт произносила имя Таннера со звёздочками в глазах, то теперь говорит о нём так же, как о своей собаке.

— Но я приехала не ныть, — деловито говорит она. — Я просто устала. Чертовски устала. Такое чувство, что как бы быстро я ни бежала, я всё равно никуда не прихожу. Но жаловаться на этотебе — полная чушь. Иметь мёртвого мужа, наверное, в тысячу раз тяжелее, чем иметь живого, но бестолкового.

Я снова киваю. Обычно люди ходят вокруг этой темы на цыпочках, словно боятся, что я вдруг забыла, чем закончился мой брак, и если они напомнят, моя скорбь взорвётся у них под ногами.

Мина Дрейк — мина замедленного действия. Осторожно.

Но Кейт без проблем произносит имя Майкла вслух. Она говорит о нём так, будто он всё ещё так же реален, как раньше.

— Я за тебя волнуюсь, — говорит она.

Я верчу кружку в руках. Ладно, похоже, сегодня разговор пойдёт в другую сторону.

— А когда ты не волнуешься?

— Никогда. Но сейчас особенно. Ты слишком худая. Ты вообще что-нибудь ешь?

Я демонстративно сыплю в кофе щедрые порции сливок и сахара.

— Кофе считается?

— Нет. Определённо нет. И ты больше не отвечаешь на мои звонки. Ты вообще с кем-нибудь разговариваешь? Хоть когда-нибудь? Потому что я и письма писала тоже. Без ответа.

Я опускаю голову.

— Да. Я… не заглядывала туда… эм… несколько месяцев. Жить намного проще, если держаться подальше от интернета.

— Правда? — ровно говорит она. — И почему же?

Я смотрю в чашку. Кейт прекрасно знает, почему я избегаю новостей и кликбейтных заголовков — по той же причине, по которой я хожу в маленький семейный магазинчик Сигроув, несмотря на то, что там не продают мой любимый попкорн в карамели. Там хотя бы нет таблоидов, которыми забит большой супермаркет. Я не заверну за угол и не столкнусь с лицом, которое предпочла бы забыть.

— Да ладно. Ты знаешь.

Взгляд Кейт становится острее.

— Настолькотяжело видеть брата Майкла? Потому что на этом этапе я начинаю думать, что это просто отговорка. Ты даже ни разу с ним не встречалась.

Горький смешок душит меня. Мне не нужно встречаться с Грейсоном Дрейком, чтобы его вид выбивал меня из колеи.

— Может, и не встречалась, но ты не представляешь, каково это — видеть злую, татуированную версию своего мёртвого мужа через раз, выходя из дома.

Её губы кривятся.

— Ладно, может, и не представляю. Но я точно знаю, что сидение взаперти тебе не помогает.

— Со мной всё нормально. Правда. Я просто жду, когда мир утратит интерес к моему бывшему деверю.

— Тогда тебе придётся застрять здесь надолго. Особенно после его последнего фиаско.

Я морщусь. — Ох. И что он натворил на этот раз?

— Ушёл в очередной загул. — Она машет рукой. — Врезал кому-то в ночном клубе или что-то вроде того. Честно, я даже не читала в этот раз. Просто увидела, что он снова на обложкеAmerica Weekly иCelebrity Style, как всегда злой.

— Прекрасно. — Я отпиваю кофе и тут же выплёвываю его обратно в кружку. Доказывая свою точку зрения, я сделала его приторно сладким. — Может, на этот раз мне, наконец, повезёт, и он сделает что-нибудь, от чего уже не оправится.

Взгляд Кейт становится жёстким.

— Ты так не думаешь.

Я бурчу. Конечно, не думаю. Но я ненавижу брата Майкла уже четырнадцать лет с тех пор, как он и мой муж столкнулись в Сиэтле и всё изменилось.

Достаточно плохо было и то, что три года назад Грейсон взлетел к славе. Великолепный плохиш-фотографNational Geographic запечатлел себя всего через несколько минут после того, как его откопали из-под почти смертельной лавины на Эвересте, и снимок взорвал мир.

В считанные недели какой-то канал о природе тут же подписал его ведущим нового шоу о дикой природе — оно продержалось всего сезон, но это не помешало Майклу и мне отбиваться от бесконечных вопросов. Теперь, когда моего мужа нет, вопросы исчезли, зато порочная жизнь Грейсона Дрейка по-прежнему напоминает нескончаемую автокатастрофу, от которой публика не в силах оторваться. Наблюдать, как он спивается от одного скандала к другому, перескакивая от одной красивой женщины к следующей, лишило меня всякой возможности обрести покой.

— Послушай. — Кейт ставит кружку и складывает руки на груди. — Я лишь о том, что нельзя быть несчастной вечно. Прошло полгода. Тебе не кажется, что пора вернуться в мир живых? Хотя бы немного?

Я вожу указательным пальцем по краю чашки. Я с яростью, разрывающей нутро, скучаю по своейпрежней жизни, но если отбросить отговорки, у меня есть ощущение, что, позволив себе радоваться в мире без Майкла, я как будто соглашаюсь с тем, что однажды мой муж просто перестал существовать, и это нормально.

Это ни хрена не нормально. Ни в каком виде.

К тому же выяснилось, что двадцатипятилетний Майкл ошибался — «вчера» существует. И иногда это вчера разрастается, становится таким прожорливым, что пожирает не только «сейчас», но и «завтра».

— Я просто… скучаю по нему. — Я кручу кружку, морщась, когда молочный кофе плещется через край. Так трудно всё время держать этот дурацкий гранит блестящим, как Майкл любил. — Настолько, что тону в этом.

Выражение лица Кейт смягчается.

— Я понимаю. Но можно я буду с тобой честной? Прямо совсем честной?

Я усмехаюсь без веселья.

— Это вообще вопрос? Потому что та Кейтлин Арчер, которую я знаю, никогда бы не спрашивала. — Теперь она, конечно, Кейтлин О'Райли, но какая разница. Для меня она всегда останется с девичьей фамилией.

— Тогда ладно. Вот как есть: я думаю, ты застряла в жалости к себе. И, если честно, я бы, наверное, тоже. Но ты зацикливаешься на хорошем в своём браке и забываешь о плохом, и это мешает тебе двигаться дальше. Майкл не был идеальным, помнишь? Ты ведь не была счастлива в последние годы. Ты говорила о разводе.

Живот противно скручивает. Я отодвигаю кружку, внезапно желая, чтобы Кейт ушла. Я не хочу вспоминать ночь, когда вернулась с дождливой десятимильной пробежки и распечатала с какого-то сайта бумаги на развод. Или то, что та папка из манильского картона до сих пор лежит под кроватью, и что мне так и не хватило смелости выбросить её, потому что само её извлечение сделает мои супружеские промахи слишком реальными.

Я не хочу помнить, что хотя бы на секунду допускала мысль уйти от человека, которого так отчаянно любила.

— Я бы никогда не довела это до конца. Да, последние годы у нас были тяжёлыми, но только потому, что Майкл никуда неездил. Если бы мне удалось вытащить его с работы, уговорить снова взять отпуск, мы могли бы вернуться к прежнему. Мы бы...

— Мина. — Карие глаза Кейт совпадают с её голосом — мягкие, тёплые. — Ты же понимаешь, что твой брак был не про то, какими вы с Майклом были в первый месяц вместе? И не про ту неделю на Гавайях, которая, прежде чем ты что-то скажешь, да, я прекрасно знаю, была самой волшебной неделей твоей жизни, ты рассказывала мне об этом десять тысяч раз. Я о том, что любой может выложиться на полную, быть невероятным и сексуальным, избегая реальной жизни. Но ваш брак насамом деле был про будни. Про всё то время, что ты провела здесь, в этом доме, с мужчиной, который заставлял тебя убегать, вместо того чтобы разговаривать. Про то, что Майкл уговорил тебя вернуться в город, из которого ты когда-то сбежала, а потом закопался в работе по самые глаза.

Я вздрагиваю. Кейт только что вскрыла мой одиннадцатилетний брак с холодной, клинической точностью, неудивительно, ведь холодная клиническая точность почти её профессия. Но она упускает главное.

— Ты не понимаешь, — говорю я. — Знаю, это звучит банально, но Майкл был моей родственной душой. Да, стало тяжело, но я никогда не переставала любить того мужчину, в которого влюбилась сначала. И это чувство никуда не делось. Я понимаю, что его нет. Я думаю о той ужасной коробке, которую мне вручили в морге, о том, какая она былатяжёлая. О том, как, дойдя до машины, я не смогла сообразить, как пристегнуть её на переднем сиденье, а потом меня накрыло: праху Майкла не нужен ремень безопасности, потому что он больше не человек. Но моё сердце этого не понимает. Оно всё равно пытается любить его так, будто он существует. Часть меня отсутствует, а я тем временем просто… истекаю кровью день за днём, не зная, как это остановить.

Кейт молчит. Горло сжимается, слова льются дальше.

— Я знаю, ты думаешь, что мне нужно чаще выходить из дома, но видеть Грейсона только хуже. Это как… оскорбление. Пощёчина. Будто вселенная забрала не того брата. У Грейсона та жизнь, которая должна была остаться у Майкла, но он так застрял и разбит из-за девушки, погибшей десятилетия назад, что просто спускает её впустую. Я даже не могу передать, как меня это бесит.

— Это ужасно, — бормочет Кейт. — Но… ты правда не видишь здесь проблему?

— Проблему? Какую проблему?

— Ты осуждаешь Грейсона за то, что он так и не пережил эту… как-её-там...

— Лили. — Я хмурюсь. Кейт знает основы, но не знает о роли Майкла в её смерти. Я никогда никому этого не рассказывала.

— Да, Лили. Ты винишь его в том, что он не оправился, но сама делаешь ровно то же самое.

У меня раздуваются ноздри. Это настолько неправда, что я даже не знаю, с чего начать. Во-первых, мы с Майклом были женаты. Одиннадцать лет. И нея устраиваю погромы в национальных СМИ, не я бью папарацци и не я неделями прячусь в зарубежных отелях, отказываясь говорить с кем-либо...

О боже. Я смотрю на Кейт.

— Чёрт, — говорю я. — А ведь ты, кажется, права.

Она извиняюще улыбается.

— Ага. Ну да. И, кроме того, я думаю, тебе нужно быть честной с собой. По какому Майклу ты так убиваешься? По тому, с кем ты действительно была замужем? Или по тому, кто четырнадцать лет назад вёз тебя в Сиэтл? Потому чтотого парня уже давно не существует.

Последняя фраза бьёт под дых. Майкл изменился, это правда. Вскоре после того, как мы съехались, он перестал читать каждый день. Перестал ходить в походы и разбивать лагеря. Стал постоянно носить эти чёртовы рубашки на пуговицах. По мере того, как росла его зарплата, архитектура поглощала его целиком.

А когда Бен уговорил нас переехать в Сигроув, чтобы вместе основать фирму, специализирующуюся на дорогих прибрежных домах, последние остатки моего свободолюбивого философа исчезли. Откровенные разговоры сменились роскошными подарками и надёжными ужинами по средам в модных ресторанах. Мой муж начал организовывать личную жизнь так же, как профессиональную — всё выверено по линейке, у всего своё место.

И всё же тот живой авантюрист, в которого я влюбилась, всё ещё существовал, глубоко внутри. Я знаю это, потому что, когда мне, наконец, удалось отвлечь Майкла от работы, мы мгновенно вернулись к опьяняющей синхронности первых дней. На Гавайях я влюбилась в него заново, так сильно, что, вернувшись к реальной жизни, сумела вынести ещё четыре года тоски по мужчине, который находился прямо передо мной.

Только такой отпуск больше никогда не повторился. Я ненавижу, что именно этим всё и закончилось.

Кухня расплывается. Я провожу ладонью по щекам.

— Прости. Мне правда нужно сходить побегать.

Когда я пытаюсь слезть со стула, Кейт своей безумной, отточенной на отлавливании малышей силой усаживает меня обратно.

— Нет, ты, блять, не должна идти на пробежку. Господи, Мина. Хватит. Майкла больше нет. Тебе больше не нужно всё в себе запирать. Просто сиди здесь, реви навзрыд, а потом сожри весь этот чертов торт за один присест. Вот что тебе нужно сделать.

Она включает свой «мамин режим» — то самое выражение лицаты-сделаешь-как-я-сказала-и-тебе-понравится, которым обычно пользуется с детьми.

Я смотрю на неё сквозь туман. Я могла бы сорваться прямо здесь, на кухне. Но если я залью слезами гранит, потом придётся как минимум полчаса его полировать так, как любил Майкл.

Меня пронзает осознание. Словно наблюдая за собой со стороны, какая-то отстранённая часть моего мозга прокручивает эту мысль. В какой момент я стала вот такой — человеком, который убегает на пробежку вместо того, чтобы позволить себе чувствовать?

Мгновение тянется. Внутри меня извивается что-то горячее, красное. Я злюсь, понимаю я. На себя. На Майкла. Но больше всего на то, что он умер. Мне хочется врезать жизни по её самодовольной, мерзкой роже, потому что при всей своей правоте Кейт ошибается в одном. Мужчина, которого я любила, всё ещё был там, внутри. Я могла бы вытащить его обратно, будь у меня чуть больше времени. Я бы прорвалась сквозь оболочку Майкла, вонзила пальцы в гнездо того неуправляемого энергетического разряда, который когда-то нас соединил, и отказалась бы отпускать. Мы жили бы, наэлектризованные, задыхаясь, благодарные за каждую секунду.

Но теперь этого не будет. Этот шанс исчез, оставив мне лишь серую, обесцвеченную жизнь, в которой я день за днём бродяжничаю по этому идеальному дому, прикованная к горю, которое отказывается уходить.

Наверное, я и правда та самая мина, потому что начинаю плакать. Сначала обычные слёзы, а потом — рвущие, надсадные рыдания, обжигающие лёгкие.

Кейт обнимает меня. От неё пахнет кислым молоком и дорогими духами, и я держусь за неё изо всех сил.

Когда дрожь, наконец, утихает, она отстраняется и проводит пальцами по моим не расчёсанным волосам.

— Знаешь, Мина, ты можешь с этим справиться. Ты уже справлялась, помнишь? Тогда, когда умерла Марго… Чёрт. Ты тогда держалась куда лучше, чем я.

Я всхлипываю. Я никогда не рассказывала ей, как тем летом находила утешение в лесу. Кейт, практичная до мозга костей, лишь скептически прищурилась бы, если бы я попыталась объяснить. Даже Майкл, который когда-то преклонялся перед природой, с годами перерос эту любовь.

Я не знаю ни одного человека, который бы понял.

— Не верю, что говорю это, — продолжает Кейт, — но, может, тебе нужен отпуск. Да хоть ткни дротиком в карту. Кого это волнует. Просто… выберись из этого ужасного дома.

Я окидываю взглядом свой стеклянно-стальной замок. — Тебе же нравится этот дом.

Она машет рукой — вроде да, вроде нет.

— Нравился. В прошедшем времени. И только потому, что в нём был Майкл. Он ему подходил, понимаешь? Но видеть тебя здесь одну… это как-то… грустно. Стерильно.

Я смотрю ещё раз, и меня поражает осознание, что здесь ничего не принадлежитмне. Белые лакированные шкафы, модульный диван, изящная люстра из стальных тросов — всё выбирал Майкл. Ни одна вещь не отражаетменя. Словно я посторонняя всобственном доме.

— Ты могла бы начать заново, — говорит Кейт.

В горле застревает колючий ком.

— Что? Просто сделать вид, будто Майкла никогда не было?

— Я не говорюзабыть. Я говорю двигаться дальше. Жить, пока у тебя ещё есть жизнь.

Меня передёргивает от того, что я слышу из её уст идеи, которые когда-то высказывал мой муж. Кейт — человек, который всегда делал только то, что положено, и теперь имеет всё, чего нет у меня.

— Может, тебе стоит снова начать встречаться, — мягко говорит она.

Я морщусь.

— С этим покончено.

— Это могло бы пойти тебе на пользу.

— Ты с ума сошла? Нет. Я имею в виду — посмотри на мою маму. Она так и не оправилась после того, что случилось с моим братом. А прошло почти сорок лет. Это то же самое, Кейт. Даже если бы япопыталась снова влюбиться… — меня передёргивает. — Нет. Просто нет. По сравнению с первым разом это было бы жалкой пародией.

— Тогда не сравнивай с первым разом.

Я смотрю на неё в упор.

— Та часть моей жизни закончилась. И, пожалуйста, больше не поднимай эту тему.

— Ладно. Хорошо. — Она сдувается. — Да и вряд ли найдутся парни, которым нравятся мешки с костями и волосы как у тролльей куклы из девяностых.

Я показываю ей средний палец.

— Просто пообещай, что поешь хоть что-нибудь, ладно?

— Потом.

Она вздыхает. — Лгунья.

— Правда. Поем.

— Ладно. Я задержу дыхание. Проводишь меня?

На подъездной дорожке я отчаянно её обнимаю. Ещё несколько минут назад я мечтала, чтобы она ушла, а теперь хочется вцепиться ей в ногу и умолять остаться.

Боже, я в полном раздрае.

Я прячу внутренний хаос за улыбкой и смотрю, как «Субурбан» медленно отъезжает. Потом иду к почтовому ящику. Я не проверяла его целую вечность, и там скопилась целая гора писем. Сверху лежит аккуратный конверт от Госдепартамента США.

Я морщусь. Мой новый паспорт. Тот самый, который я продлила только потому, что в тот вечер была пьяна.

Я понятия не имею, о чём тогда думала.

Вернувшись в дом, я бросаю стопку на столешницу и уношу нераспечатанный паспорт наверх, в кабинет Майкла. Возле его картотеки я щурюсь, глядя на конверт.

Ткни дротиком в карту. Начни заново.

Может, когда-то я и могла бы. Но теперь я другой человек, тот, кто сделал выбор, который нельзя отменить. Тот, чьи вчерашние дни слишком тяжёлые, чтобы просто пожать плечами.

Я открываю ящик и засовываю паспорт внутрь. Я не собираюсь никуда ехать. Я останусь здесь, пока не разберусь, как справляться с этим ненасытным, грызущим горем, как любой нормальный человек.

Вот только в этот момент я замечаю папку Майкла, спрятанную в самом дальнем углу картотеки. Ту, о существовании которой я не имела ни малейшего понятия.

Ту, что взрывает всю мою жизнь.