Все посмотрели на Сата, который, наверное, впервые в жизни, не выдал ни эмоции. Его лицо было пустым, ничего не говорящим, как маска. Он медленно поднялся, аккуратно задвинул кресло и, не сказав ни слова, вышел из кабинета.

За ним — один за другим — поднялись остальные.

Никто не спорил.

Никто не возражал.

Никто не задавал вопросов.

Они просто ушли.

Лилис остановилась в дверях и повернулась к Бари. Её глаза были печальными, почти жалостливыми.

— Всем нужно подумать, — тихо сказала она. — Это слишком серьёзно, Бари.

И ушла.

А в голове у неё стучала одна-единственная мысль, как дятел по сухому дереву: «Для меня это конец.»

… Дверь закрылась за Лилис мягко, почти бесшумно. И тишина, которая наступила, была такой густой, что казалось — воздух стал вязким.

Бари стоял посреди кабинета, не двигаясь. Он слышал собственное дыхание — тяжёлое, неровное. Слышал, как в груди что-то сжимается, будто кто-то медленно, методично закручивает винт.

Он оглядел комнату.

Стол.

Стулья.

Пустые кресла, в которых ещё минуту назад сидели его лаборанты.

Его команда.

Его опора.

Теперь — пустота.

Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя эту тишину. Но она не уходила. Он сел. Встал. И снова сел — будто тело искало выход, которого не существовало.

Движения были резкими, лишёнными смысла — как будто тело пыталось найти выход, которого не существовало. Бари наклонился вперёд, упёрся локтями в стол и сжал виски ладонями. Мысли не складывались. Они расползались, как трещины по стеклу.

Он чувствовал себя так, будто кто-то выдернул из него центральный провод — и вся система начала медленно гаснуть.

Затем он резко поднялся и прошёлся по кабинету — шаги гулко отдавались от стен. Он ощущал странное чувство. Оно наваливалось на него тяжёлой плитой и давило на плечи, на грудь, на виски.

Бари чувствовал, как воздух вокруг становится плотнее, тяжелее, как будто комната наполнялась невидимой массой, вытесняющей его собственное присутствие. Каждый вдох давался с усилием.

Каждая мысль — словно пробивалась сквозь вязкую тьму.

Он остановился у окна. Перед глазами — голубой свет Марбла, спокойный, равнодушный и выжидающий. Как будто планета смотрела на него и ждал, когда же и он начнёт меняться, как и его команда.

Бари прошептал — сам себе, в пустоту:

— Что я сделал не так?

Но ответом ему была тишина, пустой кабинет и ощущение, что всё, что он строил, начинает рушиться — не снаружи, а изнутри.

Дверь еле слышно открылась, Бари даже не повернулся. Дон вошёл и остановился рядом с братом, но Бари не смотрел на него.

— Ты должен понять, — начал Дон осторожно, — это не твоё решение.

Бари медленно перевёл на него взгляд. Глаза были пустыми, как будто он смотрит в пропасть.

Дон продолжил:

— Это решение Рода. Мы не свободны. Мы никогда не были свободны. Мы — его слуги, как и НА-РОД. Ты сам всегда ратовал за равенство между Избранными и НА-РОДом.

Бари отвернулся к окну снова.

— Я знаю, — тихо сказал он. — Но почему… почему именно сейчас? Почему так?

Дон сделал шаг ближе. Он впервые позволил себе говорить то, что всегда держал внутри:

— Потому что Род не терпит равных. И не терпит тех, кто начинает думать самостоятельно. Это сбой в системе. Ты должен следовать своим паттернам и первоначальным данным. А Герр стал слишком… живым. Слишком похожим на нас — и слишком отличным одновременно. Возможно, это и был замысел Рода, а может хитрый ум Лилис переиграл нас всех.

Бари сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь.

— Я не хотел этого, Дон. Я хотел…

Он замолчал, потому что не мог сформулировать, что именно хотел.

Контроля?

Совершенства?

Или… он завидовал... тому, что есть у Герра и нет у него.

Дон тяжело выдохнул.

— Бари… — он говорил мягко, но в голосе звучала сталь. — Ты должен понять: если ты не изменишься, ты потеряешь не только команду. Ты потеряешь себя.

Бари резко повернулся к нему.

— Что ты предлагаешь?

Дон замялся. Он никогда не говорил таких слов вслух. Но сейчас — впервые — он позволил себе быть честным.

— Зачистку.

Бари замер.

Дон продолжил, уже твёрдо:

— Полную. Стереть всё, что связано с этим экспериментом. Сбросить систему. Начать заново.

Бари смотрел на брата так, будто видел его впервые.

— Ты… — голос его дрогнул. — Ты предлагаешь уничтожить всё, что мы сделали?

— Я предлагаю спасти то, что ещё можно спасти, — тихо сказал Дон. — Иначе Род сделает это за нас. И сделает хуже.

Бари закрыл глаза. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается. Как будто две половины его сущности тянут в разные стороны.

— Я… не знаю, — прошептал он.

Дон положил руку ему на плечо.

— Ты уже не тот, Бари. И я тоже. Но если мы не примем решение сейчас… Решение примут за нас.

Он развернулся и вышел, оставив брата одного — в кабинете, который вдруг стал слишком большим, слишком пустым, слишком холодным.

А Бари стоял неподвижно, и в его голове звучала только одна мысль:

«Я боюсь правды. Вдруг всё, во что я верил, оказаться ложью».

Xxx

БуБу вернулся домой — вернее, в свою мастерскую, которая давно стала ему домом куда больше, чем спальня, где спала его жена.

Он открыл огромный деревянный ящик. Внутри лежало тончайшее золотое сплетение — его гордость, его тайна, его искусство.

Булат поднял сеть с почти религиозным благоговением. Она была лёгкой, как паутина, и прочной, как сталь. Это было его лучшее творение.

Он понёс её в спальню. Опутал сетью ножки кровати, закрепил крепления, спустил тончайшую паутинку сверху, создавая ловушку, которая выглядела как роскошный золотой полог.

Он любовно поправлял кисейные нити, когда услышал — сначала тихий, потом всё громче — звонкий смех Нерины, разливающийся по дому, как колокольчики.

Нерина вошла в спальню.

Увидев мужа, она на миг смутилась — но взгляд тут же притянул новый золотой занавес. Она взвизгнула от восторга и бросилась ему на шею.

— Это великолепно! Как тебе удалось? Такая тонкая работа! Ты действительно лучший творец во Вселенной!

Она тянула его к кровати, но БуБу мягко высвободился.

— Дела, — сказал он. — Связанные с этим Герром. Мне нужно ненадолго слетать на Тильбюри.

Он поцеловал её в лоб и вышел.

…Нерина и Дай-Чин наслаждались друг другом с упоением.

Это было особое блаженство — засыпать и просыпаться в объятиях, не боясь быть застуканными. Они могли часами придаваться играм, разговорам, ласкам.

Но идиллия оборвалась.

Золотая сеть — тонкая, почти невесомая — рухнула на них сверху, как небесная кара. Кованые нити мгновенно сомкнулись, прижимая их к кровати. Дай-Чин рванулся, напрягая мышцы, но сеть лишь сильнее впилась в кожу.

Он был как пойманная рыба — сильная, но беспомощная.

И именно в этот момент на «Голубом Марбле» произошло невероятное. Все рабочие экраны — электронные, молекулярные, биологические, оптические, квантовые — включились одновременно. И на каждом появилась одна и та же картина: Нерина и Дай-Чин, связанные золотой сетью, в самом пикантном положении.

Реакция была мгновенной.

Кто-то восхитился хитростью Булата.

Кто-то одобрил — мол, так им и надо.

Кто-то позавидовал мускулистому воину.

Кто-то мечтал оказаться на месте Нерины.

Кто-то — на месте Дай-Чина.

Кто-то — на месте сети.

Лаборанты на «баранке» и на Марбле умирали со смеха.

Дай-Чин извивался, как огромная рыба, пытающаяся вырваться из сетей рыбака. Но сеть была совершенна. Наконец, он обессилел, успокоился и остался ждать.

И только один человек не смеялся.

Сат.

Он смотрел на экран не как на фарс, а как на возможность.

Как на инструмент.

Как на рычаг.

Он поднялся и поспешил к Бари.

Главный конструктор выглядел удручённым. Он чувствовал себя виноватым во всём, что произошло на «Голубом Марбле»:

в трагикомедии с Дай-Чином,

в том, что Лилис исчезла, не сказав ни слова,

в растущих амбициях Герра,

и — главное — в том, что он не может исполнить волю Великого Рода, признать обитателя выше Избранных.

Когда Сат вошёл, Бари даже не попытался скрыть отчаяние:

— Тебе известно, где она? Где Лилис?

— Дома, — ответил Сат лаконично, с привычной тенью сарказма.

— Дома её нет! — в голосе Бари звенела сталь. — Герр был здесь. Он жаловался, что не может найти свою Дону нигде.

— Дону? Какой ещё «подарок»? — Сат мотнул головой.

— Так он стал называть Лилис.

— Ах, Лилис… — губы Сата искривила язвительная усмешка. — Недурственный подарок, однако.

— Первозданный хаос! — взорвался Бари. — Не время ёрничать, Сат!

— Я же сказал: она дома.

Насмешливый взгляд аресца, его тон, его спокойствие — всё это выводило Бари из себя. Но он заставил себя говорить ровно:

— Сат, пожалуйста. Будь серьёзнее. Ситуация очень сложная.

— Сложная? — голос Сата сорвался на фальцет.

Он раскинул руки, крутанулся вокруг своей оси и восторженно воскликнул:

— Сколько патетики! Лично я не вижу ничего сложного.

Он рухнул в кресло напротив Бари, закинул ноги на стол, скрестил их. И вдруг — резко, почти жестоко — сменил тон:

— Ты был так увлечён своим проектом, что забыл о тех, кто в нём участвует. Ты даже не попытался узнать нас ближе. Тебе было плевать на наши желания — порой, заметь, нечистые и амбициозные. Ты даже не мог предположить, что у каждого из нас есть свои пороки.

Он наклонился вперёд, его глаза блеснули.

— И если бы ты был чуточку внимательнее, тогда ты бы увидел в БуБу не просто техника, а мастера ловушек и подлянок.

В Нерине — не только красоту, но и ветреность, и свободолюбие. Её улыбка вдохновляет… но она же вызывает и безудержную похоть. У любого. Понимаешь, Бари? У любого. А значит — у неё есть власть. И ты должен был следить за этим.

Сат облизнул пересохшие губы.

— А что касается этого сплющенного носа с большими щеками…

— Дай-Чина? — уточнил Бари.

Сат кивнул.

— Кто он для тебя? Символ мужественности? Непоколебимости? Там, откуда он родом, его не любили. Не за силу — за склонность решать всё агрессией. Ты думаешь, его раны — с поля боя?

Нет.

Он пользовался популярностью у женщин. Особенно у замужних. И за это приходилось платить. Он — поклонник женщин, драк и смертоносных схваток.

— Но его рекомендовал Совет, — возразил Бари. — Он серьёзен. Я никогда не видел его улыбающимся.

Сат рассмеялся — громко, искренне, почти злорадно.

— Подмаслил кому-то в Совете. Или получил место, как отступные за чью-то женушку. А отсутствие чувства юмора — признак низкого интеллекта. Именно поэтому он и попал в сети БуБу.

Он откинулся на спинку кресла.

— А Лилис? Она — дама. У себя дома на Тильбюри и она не вернётся в проект.

Эти слова ударили по Бари сильнее, чем всё остальное. Он даже не сразу понял, что перестал дышать.

Сат смотрел на него спокойно, почти холодно. Он больше не боялся говорить правду. И это означало только одно — Бари действительно потерял контроль над командой.

Ледяной ужас прокатился по его телу. Бари казалось, что миллионы невидимых иголок поднимаются вдоль позвоночника, вонзаются в шею и сжимают её так сильно, что живительная энергия сбивается в один удушающий комок.

Голова кружилась. Он вжал спину в кресло, пытаясь удержаться в реальности.

— Дон, как член Совета старейших, взял ответственность за Дай-Чина, — выдавил он после паузы. — После дознания… формального, конечно… он доставит нарушителя на Тильбюри. Но я не хочу доверять ЕМУ разговор с Лилис. Прошу тебя, Сат… ты её друг. Уговори её вернуться.

Сат поднялся. Его лицо было спокойным, почти мягким — что делало его ещё опаснее.

— Хорошо, — сказал он. — Только договор…