Дом получился большим и светлым.

Открытые потолочные балки, высокие своды, светлая керамика, галереи с колоннами, внутренний дворик — всё это делало его почти воздушным.

Лестничный холл соединялся с несколькими коридорами, позволяя быстро попасть в любую часть дома.

На втором этаже — спальни и ванные.

Внизу — просторная гостиная, переходящая в столовую, и мощёная площадка с анфиладой и фонтаном.

Стеклянные перегородки отражали солнечные лучи, наполняя пространство мягким сиянием.

— Дом БуБу мне нравится больше, чем этот, — бросил Герр.

В его голосе звучали злость и зависть.

— А мне нравится, — ответила Лилис.

Она стояла у выхода в сад, глядя вдаль.

— Он напоминает мой дом на Тильбюри.

Герр подошёл сзади, обнял её, почти касаясь губами её шеи.

— Я не хочу, чтобы тебе что-то напоминало о твоей прошлой жизни.

Он говорил тихо, но в голосе слышался металл.

— Мне неприятно, что ты улыбаешься Сату. А он пожирает тебя своими хитрыми, вонючими глазами. Кажется, он готовит что-то подлое против меня. Будет лучше, если ты прекратишь общение с ним. И вообще ограничишь контакт с лаборантами. Тебе есть чем заняться дома.

Лилис передёрнула плечами.

— Что за блажь? Сат мой друг с детства.

Она выскользнула из его объятий и подошла к небольшому столику.

— Ой! — её глаза засияли. — Это же мой посох.

Она взяла в руки деревянную статуэтку — палку с сучьями, вокруг которой обвивалась змея.

— Сат подарил мне его, когда я начала работать в Пантеоне. Интересно, кто его сюда привёз?

Она улыбнулась — искренне, тепло.

Герр подошёл, улыбаясь… и разломил посох пополам.

— Я сказал: я не хочу, чтобы что-то напоминало тебе о твоей прошлой жизни. И о Сате тоже.

Лилис застыла. В глазах блеснули слёзы.

— Это моя настоящая жизнь, — сказала она тихо, но колко. — Наука. Лаборатория. Работа. Это моя жизнь. А ты… ты всего лишь эксперимент.

Слова сорвались, как удар.

И она выбежала из дома, оставив Герра стоять в пустоте.

Он смотрел на закрытую дверь несколько минут — тупо, ошеломлённо, будто не понимая, что произошло. Потом медленно, почти торжественно произнёс:

— Я уточню у Бари, что он имел в виду, даря тебя мне.

Он сказал, что я хозяин всего на планете. Значит, и твой, моя несравненная, огневолосая Дона[1].

…Она не знала, куда идти.

К Бари?

Нет.

Несколько раз она уже жаловалась ему на Герра — и каждый раз слышала одно и то же, сухое, холодное:

— Это эксперимент. Ты сама всё сделала. Признай, что твой ген любви — ненужная вещица в теле обитателя.

Признать?

Никогда.

Потому что это работало.

Потому что она сама это чувствовала. Но ей хотелось, чтобы эти чувства были взаимными.

К Сату?

Это только увеличит пропасть между Главным Конструктором и его десницей.

Но…

куда ещё?

Она шла к нему почти автоматически — ноги сами несли. Их связывали годы работы, общие взгляды, общие тайны. И теперь еще — общее чувство борьбы за равенство.

Лилис — за равенство с обитателем.

Сат — как всегда — за равенство с Бари.

Она никак не могла понять, как Бари так легко оттолкнул её и бросил в объятия «сырого», еще не сформированного обывателя — ради проекта, ради идеи, ради чего угодно, только не ради неё.

Сат слушал её внимательно и не перебивал. Он не усмехался, не язвил, не поддевал. И это было необычно для него. Он ловил каждое слово — будто боялся упустить что-то важное.

Лилис не узнавала его.

Перед ней сидел не хитроумный, своенравный Сат, а кто-то другой — собранный, сосредоточенный, тихий. И это дело его опасным. Он смотрел ей в глаза долго, пристально. Так, что казалось он видит не её лицо, а то, что за ним.

Сквозь неё.

Глубже.

И в этом взгляде был огонь. Но не огонь страсти — нет. Не тот, что она когда-то давно видела в глазах Бари, когда он ещё позволял себе желать.

У Сата это был другой огонь.

Огонь мести.

Сат молчал. Пауза тянулась, как натянутая струна.

Лилис тихо позвала:

— Сат…

Он вздрогнул едва заметно — будто её голос вырвал его из глубокой мысли — и произнёс, странно дрогнувшим голосом:

— Когда тебе плохо… хлопай в ладоши. И тебе станет лучше.

Она моргнула, не понимая.

Он улыбнулся — коротко, почти по-детски.

— Точно. Проверено.

А потом лицо его стало серьёзным, почти жёстким.

— У меня есть идея. Но… слишком сумасбродная.

Он произнёс это так, будто уже знал, что эта идея изменит всё. И что назад дороги не будет…

Xxx

А в этот самый момент озадаченный Булат сидел напротив монитора в своей мастерской.

На экране — его жена, придающаяся плотским утехам с Дай-Чином. Они всё ещё встречались — осторожно, тайком, но неизменно. И чаще всего — у Дона, который с удовольствием предоставлял им своё жилище.

Плата за гостеприимство была столь ничтожной, что о ней даже не стоило говорить… по крайней мере, Дай-Чину.

Сексуальные потребности Нерины были так велики, что её хватало на всех: и на мужа, и на любовника и на Дона.

Но занятость БуБу строительством дома для нового обитателя сделала пару неосторожной. Они пренебрегли опасностью, исходящей от ревнивого мужа, и снова закружились в сладостном, но блудливом вихре — в шикарном и уютном доме Техника.

Булат смотрел на экран, не мигая. Его лицо было неподвижным, как камень. Только пальцы, сжимающие край стола, выдавали напряжение.

— Нужно сплести сеть, — произнёс он вслух, будто разговаривая с пустотой. — Чтобы они попали в неё. И притащить их на суд Лексермана. В конце концов, они нарушают закон. И наказание должно быть суровым.

Он сделал паузу и произнёс скривлёнными губами:

— Изгнание Дай-Чина… и полное забвение. Плевать, что проект останется без спеца по борьбе за живучесть.

Слова прозвучали тихо, но в них было больше ярости, чем в крике.

Булат выключил монитор.

В мастерской стало темно и тихо. Только слабый запах металла и огня напоминал, что здесь живёт мастер.

Он сидел неподвижно, глядя в пустоту, и в его глазах медленно разгорался тот самый огонь, который всегда предшествовал созданию шедевра… или разрушению.

… Лаборанты сидели в кабинете Главного Конструктора на «баранке».

Бари оглядывал своих подчинённых — и с удивлением отмечал, как изменились их лица с того дня, когда они впервые ступили на «Голубой Марбл».

БуБу — вечно угрюмый, страдающий — теперь выглядел вдохновлённым. Даже… таинственным. И это смущало Бари больше всего. Такая удовлетворённость на лице Техника казалась неправильной, чуждой ему.

Уверенный в себе Дай-Чин стал нервным, дёрганым, будто его внутренний стержень треснул.

На лице Лилис — всегда открытом, сияющем — больше не было улыбки. Глаза потухли.

Своенравная Физия, обычно резкая и решительная, теперь металась между настроениями, которые Бари не мог объяснить.

Даже Нерина — красавица, всегда свежая, как утренний цветок, — выглядела уставшей, измождённой.

Бари не понимал, что произошло с его людьми. Он чувствовал, что потерял с ними эмоциональную связь. Словно каждый из них скрывал какую-то правду — и считал, что ему, Бари, знать её не обязательно.

И чем дольше он наблюдал за ними, тем отчётливее понимал: это не может быть случайностью.

Будто сама планета тихо, незаметно касалась каждого из них — меняла, перенастраивала, подталкивала к чему-то, что они ещё не могли осознать. Как будто Голубой Марбл дышал им в спины, шептал в кровь, вплетал свои ритмы в их частоты.

И чем сильнее становилось это ощущение, тем яснее Бари понимал: они уже не те, кто ступил сюда впервые. Но опасность он видел в другом — возможно, они никогда уже не будут прежними.

Пожалуй, только Лексерман и Сат оставались островками прошлого.

Один — безэмоциональный, как машина.

Другой — рьяный, взбалмошный, хитрый, как и любой аресец.

Бари казалось, что он теряет контроль над проектом, над командой, даже над новым обитателем. И ему оставалось одно — встряхнуть это стоячее болото.

— Мы сотворили обитателя по образу и подобию нашему, — начал он брифинг. — То есть по подобию Избранных. Но это не делало его равным нам.

Все утвердительно кивнули.

— Мы передали ему наши знания, — продолжил Бари. — И этим он стал нам ровней.

Сат изобразил удивление — его длинный горбатый нос стал ещё более похож на клюв.

— Я бы не торопился с такими выводами.

— Согласен с Сатом, — поддержал Лексерман. — Прошло слишком мало времени, чтобы он научился применять знания.

— Ну а почему нет? — Нерина скорчила милую рожицу. — Ровней так ровней. Что в этом плохого?

Она всегда пользовалась любой возможностью уколоть Сата — его лукавый, слишком разумный ум раздражал её.

— Кто бы говорил, — съязвил Сат, бросив на неё хитрый взгляд. — Уж с тобой-то он точно не сравнится.

Нерина вспыхнула, как мак на солнце.

Бари поднял руку, призывая к тишине.

— Тем не менее, — сказал он, — он такой же, как и мы.

А эксперимент Лилис доказал: у Герра больше духовного потенциала, чем у нас. И у него есть чувства, которых мы не имеем. И именно этим он выше нас.

Повисла тишина.

Избранные переглядывались, пытаясь осознать услышанное. Только Дон оставался невозмутимым.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Сат, прищурив глаза.

Бари замялся. Он не знал, что сказать, как объяснить и бросил взгляд на брата — взгляд, полный отчаяния.

— Великий Род пожелал, чтобы обитатель стал его телом на планете, — произнёс Дон.

Лилис вздрогнула: в его голосе не было ни привычной бравады, ни шутливой интонации. Только сухой факт — и едва заметная дрожь, которой Дон никогда себе не позволял.

— И это означает, — подхватил Бари, — что Герра уже вознесли над нами.

Он выпрямился, словно почувствовал поддержку брата. Сделал паузу — долгую, тяжёлую, как перед приговором — и сказал громко, уверенно, почти торжественно:

— По повелению Великого Родника Вселенной мы должны преклонить колени перед новым обитателем. И признать его венцом творения.

Он ожидал взрыва.

Ожидал крика, протеста, споров.

Ожидал, что кто-то вскочит, что-то опрокинет, что-то скажет.

Но не ожидал того, что произошло.

[1] Подарок