Сигнал о вторжении армии живых существ поначалу показался мне чем-то обыденным. Не тревогой. Не событием, ради которого стоило бы прерывать глубокое медитативное состояние замедленного восприятия времени.

В нашей мире-темнице подобное случалось прежде. Редко по меркам смертных, но омерзительно часто по меркам тех, кто обречён считать века не эпохами, а пылью на собственных костях. Раз в столетие, иногда чуть чаще, иногда реже, какие-нибудь самоуверенные глупцы пересекали дозволенные границы. Живые, горячие, короткоживущие, наполненные жадностью, страхом и запахом крови, они приходили в мир Тесэр с одной и той же надеждой: собрать очки Системы, урвать ядра нежити, вернуться героями и богачами в свои ничтожные, пока еще свободные миры.

Обычно они умирали. Иногда возвращались. Но даже те, кто уходил, всё равно оставляли здесь что-то своё: тела, души, рассудок, товарищей, молитвы, высохшую кровь на сером песке. Мир Тесэр умел брать плату. Наш мир давно перестал быть живым, но оставался голодным. Даже в дремоте он вбирал в себя чужую беспечность, как могила вбирает давно забытый в этом мире дождь. Так и серый песок собирал жатву новыми жизнями восставшей нежити.

Поэтому сигнал не стоил и толики внимания. Не стоил того, чтобы я выныривал из глубины медитативного покоя, где время текло медленнее пепла, оседающего на дне погребальной чаши. Не стоил того, чтобы вновь смотреть на небо, закованное проклятым куполом. Не стоил того, чтобы вспоминать, что конца этому наказанию не видно.

Темница. Так мы называли мир Тесэр. Не остаток империи. Темница без срока. Темница без настоящих стен, потому что весь мир стал стеной. Темница, построенная руками врагов, сломивших волю наших павших Богов и мерзостью тех, кто помогал им и некогда именовал себя светом. Мы были заперты здесь так давно, что даже ненависть успела устать, превратиться в холодную руду где-то в глубине души. Её можно было вновь раскалить, но для этого требовалось нечто большее, чем очередная горстка смертных охотников.

И всё же этот случай оказался иным. Сначала, как оказалось, из-за яркости душ вторгшихся существ. Она была выше обычной. Не настолько, чтобы я пробудился полностью, но достаточно, чтобы один из моих внешних контуров внимания задержался на донесении, почтенного совета памяти. Эти живые были не простой добычей. Их души горели ярче положенного. В них чувствовалась не только жизнь, но и воля, направленная извне. Армия, но не обычная. Культ, но не жалкая кучка фанатиков.

Потом я ощутил энергию. Богомерзкий свет. Тот самый, что оставляет на самой сути мира ожоги, не заживающие тысячелетиями. Тот самый, чьи носители разрушили наш цветущий Тесэр, сломали его мировое ядро, заключили небеса под куполом и превратили процветающую империю в кладбище.

Свет. Проклятый свет. Свет, который всегда лгал о чистоте. Свет, под которым миры горели не хуже, чем от пламени Бездны.

Но даже это ещё не было катастрофой. Ненависть поднималась, да. Пепел старых клятв шевелился. Однако один отряд, даже сильный, даже несущий свет, не мог сам по себе угрожать нашему миру. Мы видели армии куда страшнее. Мы помнили небесные легионы, преатов, боговоплощённых чудовищ, разрывы пространства, осадные светила и мольбы миллионов, сгорающих вместе со столицами.

Нет. Катастрофой стало то, что произошло дальше. Один из наших братьев отправился остановить вторгшуюся армию.

Архтрук Ишраил.

Сильнейший среди нас, или один из сильнейших, если быть точным и не оскорблять тех, кто всё ещё способен обидеться спустя десятки тысяч лет бессмертного заключения. Он сделал это не из долга. Не из необходимости. Не потому, что чужаки уже угрожали городам или древним узлам. Нет. Он отправился ради развлечения.

Ради короткой вспышки события в бесконечной дремоте. Ради надежды скоротать хоть немного эту вечность. Ради того, чтобы вновь ощутить бой, услышать страх, стереть живых и на несколько часов забыть, что мы всё ещё заперты в мире, который когда-то должен был править межзвёздными путями, а теперь скрипит костями в сером песке.

Я понимал его. И, возможно, именно поэтому не остановил. А затем случилось невозможное. В один миг мир содрогнулся от мощнейшего выброса энергии.

Не просто всплеска. Не просто удара заклинания. Нет, сама ткань мира Тесэр закричала от боли. Ограничивающий барьер вокруг мира затрепетал, словно по нему ударили молотом, выкованным вне законов нашего заточения. Древние контуры, которые веками стояли неподвижно, вдруг отозвались болью. Мировое ядро дёрнулось, и этот отзвук прошёл по всем, кто был связан с миром Тесэр глубже, чем через землю под ногами.

Глас Архтрука Ишраила пропал. По внутренней кровавой связи, ограничить которую было невозможно, он больше не отвечал. Это было хуже молчания. Молчание ещё можно объяснить волей. Разрыв, только смертью. Но исчезновение такого рода напоминало пустоту, оставленную после вырванного из книги имени. Он был, и его больше не было в тех узах, что связывали нас.

Мы пробудились. Не все сразу. Подобные состояния не сбрасываются одним усилием воли. Чем глубже погружение, тем труднее вернуться к полноте восприятия. Наши разумы, растянутые в замедленном времени, поднимались из дремоты, как древние кости из чёрного ила. Сначала, гнев. Затем, страх, которому никто из нас не желал давать имя.

Архтрук Ишраил был слишком силён, чтобы исчезнуть от рук смертных. Значит, там находилось нечто иное. Время на пробуждение не позволило нам мгновенно прибыть к месту выброса энергии. Впрочем, как оказалось, даже это уже не имело значения. В первые десять мгновений преодолеть область в несколько сот вёрст было невозможно физически. Не из-за расстояния. Не из-за наших ограничений. Из-за воздействия, которое разлилось по миру.

Первородный холод. Всепожирающий. Абсолютный. Его невозможно было пересечь. Даже нам. Даже тем, кто давно забыл дыхание, кровь и тепло. Он не замораживал в обычном смысле. Он пожирал право существовать. Прах становился хрупкой памятью о реальности. Камень рассыпался без звука. Пространство скрипело, будто его пытались согнуть за пределом прочности.

Такое воздействие могло означать только одно. Врата. Но врата в нашем закрытом мире не должны были разверзнуться. Не могли. И всё же они разверзлись.

Несколько часов после этого мы могли лишь приближаться, ждать, измерять остаточные волны и спорить по кровавым узам, не произнося слов. Ни один из нас не желал первым назвать то имя, которое уже висело между нами, как ледяной крюк.

Вестиал.

Если кто-то и мог проигнорировать ограничивающий барьер вокруг мира Тесэр, то только существо из самых глубин стихии холода. Не дух. Не просто владыка плана. Нечто куда более древнее, страшное и голодное. Сущность, о которой даже мы говорили редко, потому что некоторые имена лучше не тревожить, особенно если твой мир и без того держится на проклятом равновесии.

Спустя пять долгих часов поисков мы так и не смогли в полной мере понять произошедшее. Мы искали Архтрука Ишраила. Искали виновного в его исчезновении. Искали следы боя, остатки души, обломки рун, хотя бы намёк на то, как именно один из наших сильнейших братьев мог оказаться стёрт из кровавой связи. Но ничего найти не удавалось. Лишь чудовищную рану на лике нашего мира. Невозможный кратер, который дышал магмой и пеплом. Горы исчезли. Пласты мира сдвинулись. Небо, закованное куполом, казалось, еще более тусклым, впрочем, и оно было затянуто пеплом.

А затем появился он. Совершенно неожиданно. Причём не только для меня, для всех нас, присутствующих там.

Богомерзкое создание света возникло из ничто, словно сама реальность не решилась удерживать его снаружи дольше положенного. Его появление расставило многое по местам и одновременно сделало картину ещё безумнее. В его руке было копьё. Проклятое божественное копьё, от которого тянуло тем самым первородным холодом, на которое он не обращал внимания. Холодом, что ещё недавно разорвал наш мир на части.

Копьё недвусмысленно намекало на причину катастрофы. Но поверить в это было трудно, даже глядя на описания его характеристик.

Возможность призвать самого Вестиала из глубин стихии холода уже сама по себе была за гранью допустимого. Да, Вестиал мог открыть прокол, проигнорировав барьер вокруг мира. Но чтобы некто посмел вызвать его. Чтобы после этого выжил. Чтобы вернулся. Чтобы стоял перед нами, сохранив душу и тело, с копьём в руке и с таким видом, будто гибель Архтрука Ишраила была не трагедией, а досадной тратой ценного материала…

Это уже было не силой. Это было безумием. И больше всего поражала наглость существа света. Словно оно решило поиздеваться над нами. Поиздеваться над нами еще раз, будто той трагедии было мало!

Над нами, теми, чей мир был разрушен именно проклятыми преатами. Они уничтожили наш цветущий мир Тесэр, нашу процветающую империю, нашу великолепную сеть врат, покрывающую весь кластер миров, наши города, наши пути между мирами. И всё лишь потому, что мы предлагали строить межмировые переходы для тех, кто не желал склоняться перед волей светлых тварей. Для миров, неугодных им. Для цивилизаций, которые хотели иметь право на собственные пути.

Проклятые отродья Бездны. Да, именно так. Свет не делает существо чистым. Иногда он лишь лучше освещает его мерзость. И всё же никто из моих братьев не спешил повторять ошибку сгинувшего Архтрука Ишраила. Как и я сам.

Слова богоподобного демонического существа звучали весомо, даже несмотря на его Великое ядро истинного света. В нём было слишком много противоречий. Свет, и демоническая плоть. Высший преат и холодная насмешка того, кто презирает саму идею светлой святости. Божественное копьё, и отсутствие явного страха перед его ценой. Появление из невозможного, и спокойствие существа, для которого невозможное является лишь неудобной дверью. И это ощущалось в каждом его слове, в каждом надменном, опасном движении.

Ведь речь уже шла не только о наших жизнях. Хотя и они были ценны. Мы слишком долго существовали, чтобы делать вид, будто бессмертие ничего не стоит. Но куда важнее был наш мир Тесэр.

Мы всё ещё мечтали восстановить его. Верили, что это возможно. Верили, что удастся найти способ снять проклятие с мирового ядра, сбросить гнёт купола, очистить небо, вернуть древние города из дремоты, пробудить тех, кто спит глубже нас. Верили, пусть даже эта вера давно стала похожа на кость, которую грызёт собственный голод.

Имя чудовища тоже не давало покоя. Ирч'Ин. На древнем языке, грех предков. Слишком удобное имя для случайности. Слишком резкое. Слишком похожее на печать, а не на простое обозначение. Но он требовал называть себя Лордом Афетом. И одно только это имя заставляло отнестись к ситуации серьёзнее, чем даже открытие Врат Вестиала.

Лорд Афет. Старые легенды не умирают даже в мёртвых мирах. Они лишь становятся тише. До падения мира Тесэр слухи о нём уже ходили. Неоднозначные, противоречивые, покрытые слоями лжи, страха и чужой надежды. Достоверных сведений было мало. Кто-то называл его древним демоном, бросившим вызов союзу Богов. Кто-то, смертным, отказавшимся стать Богом. Кто-то, разрушителем миров. Кто-то, спасителем тех же миров от Бездны. Кто-то утверждал, что он действует в одиночку. Другие, что через бесчисленный сонм марионеток всех возможных рас.

И такие слухи встречались часто. Были даже легенды, что Лорд Афет пытался навредить полчищам тварей света, ополчившихся на наш мир из-за распространения пространственных путей для неугодных им цивилизаций. Если это было правдой, тогда нынешняя демоническая плоть высшего преата света могла быть не противоречием, а подтверждением. Маска. Кукла. Оболочка. Один из многих инструментов. Насмешка над самими существами света.

Но существовали и другие слухи. Неподтверждённые. Но от этого не менее тревожные. Будто Лорд Афет имел непосредственное отношение к нашему заточению. Этот неоднозначный статус напрягал сильнее, чем открытая враждебность. Враг понятен. Союзник полезен. Но легенда, которая могла быть и тем и другим, особенно если она стоит перед тобой с проклятым божественным копьём в руке, заставляет нервничать даже того, кто не помнил настоящего страха уже тысячи лет. К тому же по узам крови мои братья перебирали все известные нам упоминания Лорда Афета и чем больше мы ворошили свою память, поднимали древние архивы данных, тем опаснее и невероятнее выглядело перед нами это чудовище. Ведь во многом, целей его не знали и Боги.

Однако, здесь и сейчас, в большей мере нас тревожила не его личность, а способность каким-то образом выдерживать активацию Врат Вестиала. На этом фоне было принято решение даже пробудить нашего верховного. Как минимум мысль об этом уже прошла по кровавым узам. Именно тогда Лорд Афет произнёс слова, которые показались очевидными лишь после того, как прозвучали. То ли он считал наши мысли, что в принципе было невозможно. То ли предвидел будущее. То ли просто понимал древних владык лучше, чем нам хотелось бы.

— Не думайте, что лично у вас есть запасной план, на этот счет вы катастрофически ошибаетесь, ведь пробудив своего повелителя, вы все равно погибнете, такой глупости и некомпетентности он не потерпит, уж я это знаю наверняка. Потому как для него не составит труда разобраться, что вы атаковали без повода, буквально вынудив и вас уничтожить, и его драгоценный мир, который он по прежнему желает возродить, в отличие от жалкого отребья, лишь помышляющего сбежать из так называемой темницы. Я это знаю как минимум потому, что подобных безмозглых, нарушающий мой древний покой ничтожеств, подле себя держать бы не стал. Очнитесь, пусть тысячи лет повлияли на ваши разумы, но вы же великая нежить, ради чего вы ведете свое бессмертное существование!

Это не был вопрос. Он действительно давал нам шанс выжить. И для чудовища, державшего наши жизни в своих руках, он был даже слишком снисходителен. Особенно для тела высшего преата света. Настоящий преат, тем более высший, никогда не стал бы с нами говорить. Свет не позволил бы ему. Свет заставил бы ударить, очистить, стереть, сжечь, назвать это милостью и забыть о нас прежде, чем пепел осядет на землю.

А этот говорил. С презрением. С раздражением. Но говорил. И это было важнее, чем хотелось признавать. Его слова вонзились в нас, как клинья в старые плиты склепа. Пробудить верховного? Да, мы могли. Но что будет потом? Он увидит кратер. Ослабевший барьер. Исчезновение Архтрука Ишраила. Пять королей скелетов, которые вместо расчёта позволили одному брату ради развлечения спровоцировать силу, способную повредить мировой купол. Ослабить мировое ядро на тысячи лет.

Он действительно не потерпел бы такой некомпетентности. И если перед нами стоял не Лорд Афет, а лишь ловкий самозванец, то он всё равно слишком точно ударил в нашу внутреннюю слабость. Но если это был Лорд Афет…

Тогда лучше было не проверять предел его терпения.

— Причем даже разрушение этого мира, лишь заставит меня поменять планы, но не более, загляните в свою древнюю память, очнитесь наконец, вспомните ради чего вы тяготитесь столь извращенным бессмертием…

Эти слова оказались хуже угрозы. Они заставляли вспомнить.

Вспомнить, ради чего мы тяготимся бессмертием. Не ради побега. Не ради мести, хотя месть сладка даже тогда, когда языка уже нет. Не ради вечной дремоты в городах-склепах. Не ради того, чтобы раз в столетие убивать очередных смертных охотников и снова погружаться в сон.

Мы стали тем, чем стали, не ради спокойствия. Не ради заточения. Мы должны были сохранить мир Тесэр. Сохранить память о нём.

Дождаться возможности вернуть миру не жизнь, ведь прежняя жизнь ушла, но величие. Снять проклятие с мирового ядра. Разорвать купол. Восстановить врата. Доказать, что наша империя не была ошибкой, что её разрушили не потому, что она была слаба или порочна, а потому, что слишком многим давала свободу.

И вот теперь перед нами стояло существо, которое могло уничтожить этот мир ещё одним ударом. И, возможно, не считало бы это поражением.

Пять королей скелетов молчали. Кровавые узы между нами гудели от мыслей, но ни один не спешил первым придать им форму. Внизу ревела магма, сдерживаемая остатками первородного холода, на самом дне гигантского кратера. Над нами тускнел повреждённый барьер. Пепел падал, словно серый снег. А Лорд Афет, или Ирч'Ин, грех предков, или кто бы он ни был на самом деле, стоял без значимого барьера, без страха перед холодом Вестиала, с божественным копьём в руке и смотрел на нас так, будто наши тысячелетия были лишь долгой паузой перед его следующим словом.

И впервые за очень долгое время я, Рикхол Виалиш, король скелетов мира Тесэр, ощутил не ярость. Не ненависть. Не жажду боя. А необходимость думать. Быстро. Точно. И безумно осторожно.