Никакой поспешности в принятии решения не было вовсе. И это само по себе настораживало сильнее, чем любые угрозы, крики павших душ или дрожь изменчивой Бездны вокруг меня. Система, когда желала что-то предложить, почти всегда действовала иначе. Её окна выбора были коротки, холодны, безучастны. Она ставила перед фактом, давала выбор, иногда прижимала временем, иногда прятала истинную цену в мелком изгибе формулировки. Но здесь всё было иначе.

Предложение было оформлено через интерфейс Системы, но к самому дару она имела лишь опосредованное отношение. Слишком мягким было давление. Слишком терпеливым. Слишком живым.

Тзинч словно никуда не спешил в своём настойчивом желании меня облагодетельствовать. Напротив, он как будто наслаждался самим процессом. Возникло ощущение, что здесь действительно нет времени как такового. Его присутствие, его воля, его чуждая разуму доброжелательность медленно просачивались сквозь внешние слои защиты моих сознаний. Он не ломал их сразу, не давил всей массой, не пытался разорвать меня грубой силой. Он уговаривал.

И от этого становилось лишь хуже. Открытому удару проще сопротивляться. Это куда понятнее. Защита от подобного требует либо силы, либо хитрости, либо готовности пожертвовать частью себя ради сохранения главного. Но мягкое увещевание древней сущности, способной шевелить потоками вероятностей, это совсем иное. Оно ищет не трещины в броне, а усталость в руке, держащей щит.

Тзинч прорвался через второй защитный барьер моих сознаний почти играючи, и я это чувствовал. Без рывка. Без победного торжества. Просто однажды его голос стал звучать громче и ближе.

Не в глубине Бездны, не снаружи крыльев изменчивости, не среди воплей безумных душ, а уже почти рядом с теми потоками разума, которые я всё ещё считал относительно безопасными. Он вёл беседы. Казалось, бесконечные. О будущем. О силе. О праве менять миры. О том, что сопротивление, это лишь привычка смертного, не осознавшего, что клетка уже открыта.

Говорил он вроде бы о важном. О невероятных дарах. О перспективах, которые могли бы заставить дрожать от алчности даже павшего Бога. Но вычленить из его речей настоящие мысли, точную информацию, стоящие знания, на которые можно было бы опереться, не удавалось. Всё смазывалось в бесконечную череду образов величия. Не слов, именно образов. Миров, преклонённых перед моей волей. Армий, несущих моё знамя сквозь реальности. Алтарей, не требующих камня. Душ, не нуждающихся в спасении, потому что они уже стали частью моей бесконечной власти.

Всё это принесёт служение. Всё это станет моим, стоит только отказаться от сопротивления. Стоит только отключить способность Крылья изменчивости Бездны Тзинча. Именно эта деталь особенно цепляла.

Словно у самого Тзинча не было полной власти над навыком, названным его именем. На первый взгляд это казалось даже странным. Но чем дольше я размышлял, тем больше видел в этом логику. Система, участвуя в подобных ритуалах, как было с Тхалом, как было с червем Бездны, вносила собственные ограничения. Предупреждала. Ограничивала стороннее влияние. Оставляла носителю, своему адепту, хотя бы призрачную, но надежду выбора, пусть и оплаченную заранее чьей-то кровью, душами или глупостью.

Или же всё было куда проще. Сами эти сущности не могли столь глубоко влиять на механизмы Системы. Не могли полностью распоряжаться тем, что прошло через её структуру.

С Тхалом, с червем Бездны, с дарами, оформленными в виде навыков и благословений, постоянно ощущалась эта странная двойственность: чужая воля присутствовала, но была заключена в форму, где ей приходилось соблюдать хотя бы часть правил. Не из доброты. Не из справедливости. Не из-за собственных моральных законов. Просто потому, что иначе Система не пропустила бы её в таком виде.

Однако, со Столпом Света всё было иначе. Для него, казалось, не возникло вообще никаких ограничений. Он сумел обойти их, или, что вероятнее, попросту наплевал на них. Воплотил в жизнь то, что пожелал, действуя лишь по своим правилам. А уже Система подстроилась под фактически ультимативные требования, попытавшись, к примеру, проклятием Тхазара уравновесить вмешательство. И выглядело это, если честно, не самым величественным образом.

Слишком неловко. Слишком похоже на то, как мелкий писарь пытается внести поправку в указ царя, уже высеченный на небесном камне.

Именно этим для меня была дискредитирована и власть осколка последней воли Талиора. В первый раз по-настоящему я задумался об иллюзорности её могущества. Да, Система обладала колоссальной властью. Да, она могла давать уровни, навыки, проклятия, пути, ограничения и награды. Но абсолютной ли была эта власть? Теперь я всё чаще сомневался в этом.

Хотя, конечно, я мог ошибаться. Живое существо очень любит считать, что поняло высшие механизмы мироздания, едва увидев пару трещин на их поверхности.

Но одно было очевидно: будь иначе, Тзинч не стал бы делать мне предложение. Он не уговаривал бы. Не расписывал бы грядущее величие. Не тянулся бы словами, образами, обещаниями и мягкой отравой влияния. Он просто захватил бы мою душу.

А раз этого не произошло, значит, даже он не мог нарушить свои же изменчивые законы. Или не мог нарушить условия, через которые его дар оказался связан с Системой. В любом случае, это давало мне главное, не свободу, нет. До свободы в этом хаосе было далеко. Но давало время.

А время, это уже оружие. Пусть даже ржавое. Пусть даже без рукояти. Пусть даже с лезвием, направленным и в мою сторону тоже. Но за мою жизнь и такого бывало не было в моих руках в нужный момент.

Ведь наблюдать образы возможностей, которые обещал мне даровать Тзинч, без алчного содрогания было попросту невозможно.

Я мог сколько угодно презирать чужую власть над собой. Мог сколько угодно повторять, что не верю в доброту древних сущностей. Мог трезво понимать, что любое предложение такого масштаба скрывает цену, которую на самом деле выплатить никогда не удастся. Но я не был камнем. Во мне всё ещё жил старый гоблин, который когда-то мечтал о лишнем куске мяса, о возможности пережить следующий день, о силе, достаточной, чтобы не склоняться перед каждым аристократом.

А Тзинч предлагал не кусок мяса. Он предлагал миры. Он показывал мне возможность видеть вероятности будущего без изъяна. Не рывками, не мутными предчувствиями, не через опасные ритуалы предвидения, где каждая ошибка может стать концом твоей судьбы. Нет. Постоянно находиться в переплетении потоков эфира. Видеть, как варианты событий расходятся и сходятся, как решения смертных меняют линии войн, как гибель одного ребёнка в забытой деревне через сто лет приводит к падению империи.

Он показывал, как можно влиять на судьбы мироздания. На судьбы тысяч миров. Не грубо. Не только войной, не только силой. Один шёпот в нужный разум. Один сон, вложенный в голову будущего пророка. Одна болезнь, пощадившая жалкого писца, который затем напишет книгу, способную изменить веру целого народа. Один спасённый предатель. Один убитый святой. Один шаг, сделанный на миг раньше.

Видеть всё это. Понимать. Направлять. Смеяться над теми, кто всё ещё считает силу меча вершиной власти.

Тзинч показывал мне могущество не просто Бога A ранга, а нечто, значительно превышающее этот уровень. Причём без ограничивающих пут Системы. Без необходимости возиться с верующими. Без обязательства размещать алтари в реальном мире, защищать их, кормить паству обещаниями, выстраивать жречество, следить, чтобы каждый второй фанатик не решил толковать мою волю удобным для себя способом.

Вместо этого черпать силу напрямую из самой Бездны. Стать по правую руку от самого Тзинча. Получить его силу. Его возможности. Его покровительство. Его знания о том, как не просто выживать в радуге миров, а вплетать эту радугу в собственную волю.

Не говоря уже о множественности не только сознаний, но и души. Эта часть его посулов была особенно опасной.

Я уже знал цену разделённого разума. Знал его пользу. Знал, как много можно сделать, когда одно сознание сражается, второе считает, третье следит за эмоциями, четвёртое анализирует ложь, пятое ищет выгоду, а шестое в этот же момент вспоминает, где ты оставил нужный артефакт. Но Тзинч предлагал больше. Не разумы, души. Не потоки мышления, самостоятельные опоры существования. Как делал это Лорд Афет. Как минимум схожесть тут я сумел увидеть.

Тзинч предлагал обрести настоящее бессмертие на просторах Бездны. Такое, которое невозможно прервать даже Столпам. Даже они потеряют власть надо мной. Даже конец существования радуги миров не будет означать конец моего существования. Этот образ ударил глубже прочих.

Конец всего. Схлопывающиеся миры. Гаснущие звёзды, целые кластеры, исчезающие за мгновения. Рвущиеся планы Бездны. Молчащие Боги сгораемые в Астрале с их же доменами. Система, потерявшая пользователей, законы и смысл.

А где-то в изменчивом океане Бездны, я. Не живой в обычном смысле. Не мёртвый. Не Бог, не демон, не преат, не жалкий старик Ирчин. Нечто иное. Множественное. Ускользающее. Сохраняющее себя там, где всё остальное становится прахом, ничем.

Соблазн был велик. Ужасно велик. Тзинч показывал мне силу, доселе мной не виданную. Параметры, превышающие пятый божественный предел. Значения в тысячу пунктов и выше.

Осознать их в полной мере я не мог. Моё Восприятие, мой Интеллект, всё, чем я сейчас обладал, упиралось в стену. Но образы давали намёк. Движение мысли, над которым время более не властно. Тело, для которого пространство становится условностью. Взгляд, способный видеть не только энергию, но и намерение мира сопротивляться. Понимание нитей мироздания так, как смертный видит собственные пальцы.

Я видел, словно в отражении, то видение вселенной, которое доступно Богам. Или тем, кто стоит над ними.

Энергии не просто текли, они дрожали в такт невиданных песен. Законы мироздания не просто работали, они сплетались в узоры. Судьбы не просто случались, они дрожали от прикосновения. В одном образе я стоял над городом, где миллионы существ молились моему имени, даже не зная его. В другом, разрушал целый мир, не поднимая руки, лишь меняя один поток вероятности. В третьем, смеялся в лицо Столпу Света, потому что его лучи проходили сквозь меня, не находя точки, которую можно уничтожить.

Всё это станет доступно. Стоит только отключить навык Крылья изменчивости Бездны Тзинча. Стоит только дать согласие на служение. Получить бессмертие не только от старости и времени. Физически перестать быть зависимым от самого времени.

Расположить святилище души в Бездне. Не на одном из её планов, где всё ещё существуют границы, территории, хищники, владыки и законы. Нет. Среди бескрайнего океана энергии и павших душ. Реализовать свой иной домен там, где пространство неустойчиво, где смерть не окончательна, где сама изменчивость может стать стенами, небом, почвой и кровью нового мира.

Это было предложение, от которого невозможно отказаться. Именно поэтому от него нужно было отказываться. Потому что ни одной негативной стороны в нём не было.

Только мощь. Только помощь. Только немедленное восхождение. Только дар одному из истинных последователей, стремящихся к захвату всего сущего в тенета Бездны.

Слишком чисто. Слишком выгодно. Слишком щедро. Так не бывает.

Даже когда плату скрывают, она всё равно где-то есть. Иногда в конце договора. Иногда между строк. Иногда в самом факте согласия. Иногда в том, что ты перестаёшь задавать вопрос о цене, потому что уже начинаешь мыслить так, как нужно дарителю.

Тзинч продолжал предлагать своё покровительство. И неописуемо огромные возможности. Более того, эти возможности действительно подходили для возрождения моего домена. Подходили к его уникальной природе, к Чреву миров древа реальностей, к тем особенностям, которые я сам пока не понимал до конца. Изменчивость могла бы стать почвой, на которой домен расцвёл бы быстрее, чем на истинном свете. Или, точнее, не расцвёл, мутировал. Вырос бы чем-то огромным, многоруким, многоглазым, прекрасным и омерзительным одновременно.

Вот только защита крыльев изменчивости слабела. Чем дальше, тем сильнее. И это хоть в малости, но отрезвляло.

При том что выход я так и не нашёл. Приблизиться к нему с моей жалкой скоростью, подобной голодному нурглу в глубоком снегу, тоже не удавалось. Искра оставалась где-то впереди, но любые попытки ускориться либо начинали еще сильнее истощать защиту, либо отбрасывали меня назад. Я мог идти. Мог думать. Мог сопротивляться. Но не мог победить эту ловушку прямым усилием.

И именно из этого следовал один вывод. Выход есть. Если бы выхода не было, Тзинч просто ждал бы.

Дождался бы, когда мои силы иссякнут. Или, когда до истаивания крыльев изменчивости останется всего пара ударов сердца. Тогда он мог бы добиться своего не уговорами, а превосходством могущества. Сломить меня в момент полной беспомощности. Предложить выбор, когда выбора уже нет. Древние сущности, подобные ему, умеют ждать. Для них годы, словно пыль.

Но он спешил. Не внешне. Не словами. Но самим давлением. Оно, наоборот, длилось уже больше года моего медленного пути, если верить внутреннему хронометру. Больше года его голос точил внешние разумы, заставляя их постепенно сходить с ума. Больше года образы величия, голоса павших, видения будущего и вкрадчивые обещания бились о мои защиты. И всё же он продолжал давить. Не отступал. Не замолкал. Не давал мне остаться в тишине. Учитывая же, что, если я не буду совершать ошибок защита крыльев изменчивости могла продержаться еще много лет, возможно даже десятилетий, напор Тзнича выглядел именно как спешка. Благо для меня это уже не имело значение, ведь в своих защищенных разумах я знал, что решение существовало.

И одна только эта мысль придавала мне сил. Она подвигала внутренние сознания, не подверженные чужеродному влиянию, искать выход из проклятой ловушки. Не в речах Тзинча. Не в образах. Не в яркой наживке бессмертия. В структуре самой ситуации. Там, где хищник спешит, у добычи есть шанс. Пусть крошечный. Пусть почти смешной. Но шанс.

Впрочем, равновесие оставалось хрупким. Патовым. Оно могло длиться десятилетиями. А может, и столетиями. И тратить годы жизни моего тела демонического Бога мне было решительно жаль. Да, форма обладала огромным ресурсом. Да, время в путях изменчивости текло не так, как в реальности. Внутренний интерфейс упорно показывал, что с момента моего исчезновения из реального слоя пространства не прошло и пары ударов сердца. К тому же измененные данные самого ложного аватара не отражали его реальные годы жизни. Но я уже слишком хорошо понимал: субъективный срок тоже оставляет следы.

Годы давления на разумы, они так или иначе оставят свой отпечаток. Даже для меня. Идти по эфемерным ступеням становилось всё сложнее. Я не мог сказать, была ли эта тяжесть физической или происходила от ноши моей души. Может, крылья изменчивости слабели. Может, хаос становился плотнее в своих порывах. Может, усталость копилась там, где я считал себя почти неуязвимым. Каждый шаг требовал воли. Каждый шаг казался повторением предыдущего, и от этого в нём было что-то особенно мерзкое.

Пытаясь разобраться в происходящем, я поначалу искал решение в окружающей Бездне. В том хаосе, что бесконечно менялся вокруг. В вихрях, где направление могло родиться и умереть прежде, чем мысль успевала назвать его направлением. В потоках душ, в петлях времени, в колебаниях вероятности, в том, как меня отбрасывало назад на пути к недостижимой вершине. Я изучал всё. Сопоставлял. Искал постоянные величины.

И одна такая постоянная была. Точка притяжения никогда не меняла своего местоположения. Лишь изредка удалялась незначительно, когда меня отбрасывало назад. Она оставалась искрой. Холодной, далёкой, почти насмешливой. Но если есть точка, значит есть траектория.

Так я думал. На это я надеялся. Следующим направлением поисков стала попытка ориентироваться на видения и голоса, гудящие во внешних разумах.

Эти изыскания шли параллельно. Часть сознаний продолжала анализировать хаос. Другая часть пыталась вычленить из потоков безумия что-то полезное. Любой повтор, любой устойчивый образ, любую фразу, в которой мог скрываться не просто яд, а осколок настоящей информации. Бездна не была пустой ложью. Даже ложь должна опираться на форму правды, иначе её невозможно будет принять.

Но этот путь тоже оказался ложным, не ведущим меня к выходу. Голоса были слишком многочисленны. И слишком голодны.

Они не просто говорили. Они пытались стать частью анализа. Подсунуть собственные выводы. Подделать воспоминания. Встроить в расчёт одну неверную переменную, которая через сотню переходов приведёт к катастрофе. Несколько внешних потоков сознания пришлось практически отсечь от внутренних, потому что они начали путать мои мысли с навязанными.

При том что после предложения Тзинча часть внутренних сознаний, скрытых за третьим эшелоном защиты, занялась не самим предложением. В чужую доброту я не верил. И ничего хорошего от чужой власти над собой не ждал.

Но возможность опереться в этом бесконечном ничто и хаосе на энергию его довольно стабильного энергетического посыла выглядела привлекательно. Его голос, его образы, его давление, всё это имело направление и исходную точку. Вектор. Не полностью постоянный, но куда более устойчивый, чем безумная буря вокруг. Если бы удалось зацепиться за этот поток, использовать его как нить, может быть, я смог бы определить положение относительно выхода.

Тзинч словно почувствовал такую возможность. И начал менять энергетическое направление своих посулов. Не грубо. Не заметно для одного сознания. Но для десятков, достаточно очевидно, все же и его возможности на фоне силы демонического Бога были небезграничны, как минимум в плане увещевания и я это понимал. Его предложения становились то ближе, то дальше, то выше, то будто бы звучали изнутри моей собственной памяти. Он не давал опереться. Не позволял превратить свою волю в ориентир. И этим подтвердил, что я искал не совсем в пустоте.

Но и этот путь оказался ошибочным.

Могучая сущность предвидела подобный ход с моей стороны и уверенно оборвала его, не позволив зацепиться даже за эту постоянную. При этом именно тогда я нашёл логику в чрезмерно драгоценных дарах Тзинча. Он не обманывал. Лжи в его посулах я не ощущал. И это было страшнее прямого обмана.

Ведь все что он предлагал было правдой. Но не полностью. Потому как это был не диалог. Лишь предложение.

А значит, он мог с лёгкостью укрывать плату, которую взыщет с меня, с моей души, с моей сути. Плату не обязательно нужно называть ложью. Если тебе дают трон, но не говорят, что он прикован к цепи, сам трон остаётся настоящим. Если тебе обещают бессмертие, но умалчивают, что оно будет служением, бессмертие не становится выдумкой. Просто ты перестаёшь владеть тем, что получил.

Самое главное, что он хотел отнять, было очевидно. Свободу. Не жизнь. Не силу. Не домен. Именно свободу.

Возможно, он позволил бы мне править мирами. Возможно, дал бы власть, которую я даже сейчас не мог осмыслить. Возможно, сделал бы меня ужасом для Богов, демонов, преатов и Столпов. Но в самом центре всего этого великолепия лежала бы цепь. Изменчивая, бесцветная, может быть, даже приятная на ощупь. Но цепь. И что самое главное, приняв это служение, остался бы я сам собой, или от меня осталась бы лишь оболочка, наполненная волей и желаниями самого Тзинча.

Приходя же к выводам полной безысходности, я направил большую часть возможностей своих разумов внутрь. К способностям собственного тела.

Великое ядро истинного света не могло поглощать ману из окружающего пространства. Её здесь попросту не было в привычном понимании. Какие-то частицы иногда попадались, мелькали в хаосе, похожие на обрывки старой реальности, но я даже не пытался втягивать энергию сквозь Крылья изменчивости Бездны. Это казалось прямым путём впустить в себя чужой хаос и позволить ему захватить мои разуму.

Тогда как в моём ядре горел ранее накопленный истинный свет. И жалкие остатки стихиальной эссенции. Но в этой энергии не было выхода из ловушки. Свет давал стабильность. Помогал удерживать контуры мысли. Сдерживал часть наваждений. Но не создавал дороги. Не пронзал хаос, как копьё. Он был огнём в ладонях замерзающего путника, а не воротами домой.

Тогда я начал двигаться в нескольких внутренних направлениях сразу. Искал энергетические нити, соединяющие мою душу с горнилом истинного света. Пока эссенция света у меня еще имелась. Искал связь с доменом. Искал путы, соединяющие ложного аватара с основным телом.

Это был не быстрый процесс. Даже слово «медленный» казалось слишком стремительным для того, что происходило. Бушующий хаос изменённого пространства находился не только снаружи крыльев изменчивости, но и в небольшой области внутри, пусть их активность и была серьезно снижена. Всё дрожало. Связи искажались. Мысли могли возвращаться с иными оттенками. Любая попытка тонкого воздействия постоянно пыталась сорваться. Несмотря на мой уровень контроля энергий.

Если верить внутреннему таймеру, сознанию, отсчитывающему каждый удар сердца, я находился здесь уже более двух лет.

Лея Фрет называла подобные механизмы хронометрами. Ведь в ее мире Система не успела прийти, и она ещё застала время, когда не все доверяли внутреннему интерфейсу Системы, и потому её народ сохранял привычку считать время внешними устройствами. Я тогда отметил это почти без интереса. А теперь одно из моих сознаний, упрямо отсчитывающее удары сердца, стало единственным якорем последовательности.

Внутренний интерфейс при этом показывал, что с момента моего исчезновения из реального слоя пространства не прошло и пары ударов сердца. Разрыв был неприятен. Очень неприятен.

Согласно моему хронометру, одни только изыскания в области внутренних связей заняли больше года. Честно говоря, это начинало тяготить. Даже с моими высокими характеристиками. Даже с разделёнными сознаниями. Даже с пониманием, что для внешнего мира, возможно, всё ещё не прошло и мгновения.

Давление было слишком велико. Невозможность сделать хоть что-то не придавала сил. Особенно учитывая, что энергия душ, вложенная в крылья изменчивости Бездны, пусть и медленно, но таяла. Я видел это отчётливо.

Однако связаться и активировать доступ к горнилу света удалось еще спустя более чем семь месяцев экспериментов. Семь месяцев.

С тем крошечным запасом эссенции истинного света, который ещё оставался у меня. Только она могла в этом хаосе поддерживать хоть какую-то пародию на стабильность. Каждая попытка требовала точности, осторожности и огромного терпения. Ошибка, и тонкая нить рвалась. Слишком сильное давление, и она изгибалась, создавая флуктуации, открывая сознание для чужих голосов. Слишком слабое, и хаос просто растворял структуру прежде, чем я успевал понять, была ли она верной.

Причем, попытки достать из изменённого пространства что-то незначительное заканчивались одинаково. Растворением.

Сталь рассыпалась даже не пылью, а невесомой взвесью, не выдерживая гнетущего уровня энергий. Никакого звона, никакого сопротивления. Материал просто терял смысл быть сталью. То же самое произошло с оружейной картой Системы. Она исчезла в тот же миг, не дав даже проявить оружие, и это при моей скорости восприятия.

На этом фоне доставать шкатулку Тризиастра не имело никакого смысла. Как и пытаться призвать кого-либо из подчинённых. Это лишь оборвало бы их жизни.

Они появились бы не в пространстве, а в мясорубке законов, где даже металл не успевает вспомнить свою форму. Живые тела, души, экзокостюмы, артефакты, всё стало бы пищей для хаоса за долю мгновения.

Тзинч, почувствовав мои потуги, почти злорадствовал. Не словами. Нет.

Его речи оставались всё теми же: величие, служение, радуга миров, бесконечность, власть, освобождение от страха. Но оттенки изменились. В них появился вкус наблюдателя, которому забавно смотреть, как жалкое на его фоне создание пытается выковырять дверь из стены темницы ногтем.

И это мешало понять, на верном ли я пути. Может, он смеялся, потому что мои усилия были бесполезны. А может, потому что я приближался к чему-то, но слишком медленно, чтобы это имело значение.

В плане познания тончайшего воздействия на связи моей души с внешними хранилищами я продвинулся заметно. Но с доменом связаться никак не удавалось. Даже учитывая, что моё Чрево миров древа реальности было привязано к его основному алтарю.

Но оказалось, что я всего лишь пробивал туда прокол в пространстве, схожий с аналогичным проникновением в другие планы Бездны. Разница была в том, что попасть в домен мог только я. Для всех остальных эти координаты оказались бы пусты. Крошечное по меркам Бездны пространство попросту не откликнулось бы на такой призыв и жертву.

Я не был Богом. Ни настоящим, ни ложным. А домен до сих пор не был живым в полной мере. В нём не находилась моя истинная часть души. Не было той полноценной божественной опоры, через которую можно было бы вытянуть себя домой даже из подобного хаоса. Это понимание стоило мне более трёх лет размышлений и сложных, кропотливых экспериментов.

Трёх лет. Если мой внутренний счётчик всё ещё имел хоть какой-то смысл.

Однако, попытка переместиться в домен оказалась провальной. Но провал дал мне больше, чем можно было представить. Потому что схожий подход, построение не Системой, а мной лично тонких связей с пространством горнила истинного света и попыткой связаться с доменом, позволил нащупать другое направление. Не наружу из этого хаоса. Не к домену. К моему родному телу. К той ипостаси, что находилась в стазисе.

Я не мог просто поменяться с ней местами. Это убило бы меня. Разорвало бы связи, оставило бы тело демонического Бога в пасти Бездны, а родную форму, с неполным, повреждённым, возможно, уже безумным сознанием, не говоря о в тот же миг растворившемся физическом теле. Впрочем, выдержала бы призрачная проекция Арзула хотя бы миг в этом хаосе, даже учитывая нахождение в области защиты крыльев изменчивости, я сказать бы не смог.

Нет. Нужно было выстроить тончайшие связи иначе. Направить туда один из потоков разума. Не перенести душу. Не открыть проход. А лишь протянуть мысль. И сохранить в изменённом состоянии стазиса возможность мыслить.

Не скажу, что это было просто. Количество попыток исчислялось десятками тысяч.

Каждая неудача была похожа на удар тонкой иглой в собственное сознание. Связь то рвалась, то петляла, то возвращалась ко мне искажённой, то почти касалась цели, но не могла закрепиться. Иногда казалось, что стазис не пускает мысль, потому что сама его природа отсекает изменение. Иногда, что Бездна и хаос вокруг намеренно запутывает путь. Иногда, что Тзинч, не нарушая правил напрямую, лишь дышит на нить, чтобы она отклонилась от своей изначальной цели.

Но его голос изменился. Тональность стала иной. И это придавало мне сил.

В хаосе безнадёжности, где, наверное, только самому Тзинчу и, возможно, проклятому Тхалу было бы самое место, любое раздражение хищника значило больше, чем собственная надежда. Если он недоволен, значит, я делаю что-то не совсем бесполезное.

При том что полноценно мыслить в погружённом в стазис теле мне было не нужно. В этом вообще не имелось особого смысла.

Я не собирался через него действовать, сражаться, строить ритуалы или пытаться открыть врата. Мне требовалось другое. Попытаться тянуть энергию из полностью насыщенного энергией Бездны Среднего сосуда душ Арзула. В нём содержались десятки тысяч душ инсектоидов и не только их. Запас, который раньше казался просто удобным резервом, внезапно превратился в возможный спасательный трос.

Я давно заметил странность состояния стазиса. Оно позволяло сохранять тело ложного аватара и родной ипостаси, но не останавливало время в том пространстве полностью. Скорее частично блокировало старение, удерживая форму от распада и изменений. При этом, по всей видимости, этот излом был близок по природе к планам Бездны и хаоса, как и многие изломы пространства в принципе.

Именно поэтому Средний сосуд душ Арзула моей призрачной проекции всегда был полон энергии.

Я приметил это ещё в мире Артхол. Когда в мире Ссшорс во время жатвы в призрачной форме тратил энергию Бездны на рывки во время боя, а затем в мире Артхол находился уже в теле демонического Бога, в очередном походе мой резерв энергии Бездны снова оказался полон. Следовательно, энергия Бездны пополнялась из самих душ заключенных в сосуд душ Арзула и эффект стазиса на них не распространялся в полной мере. С маной подобных манипуляций не наблюдалось. Но с энергией Бездны этот нюанс имелся.

Тогда я отметил это лишь краем сознания. Почти без интереса. Кто мог подумать, что однажды эта мелочь станет отличием между рабством у Тзинча и возможностью продолжить, упрямо глядя в лицо древним силам двигаться к своей цели?

Сейчас, вытягивая из резерва в более чем десять тысяч единиц Бездны частичку энергии за частичкой, я испытывал почти наслаждение.

Осторожно. Медленно. Не позволяя потоку стать слишком широким. Я переводил её в защитный контур Крыльев изменчивости Бездны.

Энергия не была идеальной. Она не совпадала полностью с тем, что было вложено изначально. Её приходилось очищать, направлять, прогонять через несколько внутренних схем, чтобы крылья изменчивости все-таки приняли её.

И контур начал насыщаться. Не сразу, на это тоже потребовалось очень много сил. Ведь разобраться в их работе было воистину сложно. Но опыт и знание магических конструктов, а также высокий интеллект, помноженный не просто на годы, а на истовое желание выжить, выбраться отсюда, помогли мне найти ключевые точки накопления энергии, и лишь суметь направить в них новый, дополнительный запас энергии Бездны.

Медленно. Едва заметно. Однако процесс пошел. Защита перестала таять с прежней неотвратимостью. Где-то на краях крыльев изменчивости вспыхнули новые тончайшие прожилки энергии. Они не делали меня свободным. Не открывали путь. Не приближали крошечную точку выхода. Но они давали главное, позволяли продолжить сопротивляться.

А большей музыкой для моих ушей стал недовольный шёпот Тзинча.

Он вклинился в общий нарратив его предложений о величии, почти не меняя внешней мягкости. Но я услышал раздражение. Скрыть подобное от разума с пятью сотнями в параметре Интеллекта было сложно. Очень тонкое. Почти скрытое. Однако для меня оно прозвучало громче боевых горнов.

— Это неверный путь, старик Ирчин, — прошептал он. — Так ты никогда не достигнешь настоящего величия…

Как же он заблуждался. Я никогда и не искал величия.