Глава 9

Софа, сверкая глазами, упрямо волокла меня в сторону моей комнаты. Наблюдая за этим, мамы как-то странно переглянулись между собой и, кажется, что-то там сами себе и решили. По крайней мере, обе при этом выглядели чрезвычайно довольными.

А батя, не теряя времени, вновь умчался наверх, туда, где наши люди с муравьиным трудолюбием и упорством таскали добытые сокровища. Да, золото — такое дело, требует пригляда. И хотя понятно, что родовые слуги под клятвой ничего утащить не могут, все равно надо было контролировать их работу.

Тем временем мы с Софой свернули в очередной коридор, ведущий к моей комнате. Я даже не успел ничего сообразить, как она расстегнула пряжку на моих брюках. Тяжелый ремень с глухим стуком упал на пол, и я почувствовал, как её пальцы — такие маленькие, такие нетерпеливые! — начали вытаскивать рубашку из-под пояса брюк.

Всё тело ещё гудело после арены, мышцы ныли, в висках пульсировала накопившаяся за последние дни усталость, но когда её горячие ладони скользнули под хлопок и коснулись голой кожи моего живота, вся эта немощь моментально испарилась, будто её никогда и не было.

— Софа, — хрипло выдохнул я, пытаясь перехватить её запястья. — Давай я сам…

— Нет.

Она даже не посмотрела мне в глаза. Голос ее звучал тихо, но в нём была такая властность, что я замер на месте, как нашкодивший пёс.

— Стой и не двигайся!

Я послушался. Стоял, опираясь спиной о холодную стену, и смотрел, как она расстёгивает пуговицы на моей рубашке. Одну. Вторую. Третью.

Её пальцы дрожали, но она справлялась, и с каждой расстёгнутой пуговицей её дыхание становилось всё громче, всё чаще. Наконец ткань разошлась до конца, и она рывком стащила рубашку с моих плеч, бросив её куда-то в сторону.

— Ты весь в песке, — тихо сказала она, проводя ладонями по моей груди. — Весь в этой… пыли.

— Египет, — усмехнулся я, но смех тут же превратился в прерывистый вдох, потому что её пальцы нащупали сосок и легонько сжали. — Софа, что ты…

— Молчи, — с нажимом повторила она, и теперь я увидел её глаза — огромные, тёмные, в них горело что-то такое, от чего в паху мгновенно стало тесно.

Она опустилась на корточки, и у меня перехватило дыхание. Её руки принялись расшнуровывать мои тренировочные ботинки, а я лишь смотрел на её макушку, на то, как непослушный локон выбивается из причёски, и чувствовал, как всё внутри затягивается тугим узлом.

Она стащила сначала один ботинок, потом второй, и я остался стоять босиком на прохладном паркете.

Потом встала. Провела ладонями по моим бёдрам, и её пальцы нащупали пуговицу на ширинке, всё ещё держащую брюки. Она справилась с ней за секунду.

Я смотрел на её сосредоточенное лицо, на то, как она нетерпеливо кусает губу, и чувствовал, что ещё немного — и сорвусь, наброшусь на неё прямо здесь, у порога.

— Ты так долго меня мучил, — прошептала она, медленно стягивая брюки вниз. — Твои слова, эти постоянные намёки… Я ждала. Каждый день ждала.

— Софа…

— Я сказала — молчи!

Она смотрела на меня, оставшегося в одном белье, и в её взгляде было столько жадного, почти хищного интереса, что я невольно напрягся. А потом её пальцы скользнули под резинку, и я услышал, как она выдохнула:

— Наконец-то!..

Я стоял перед ней совершенно голый, и её взгляд скользил по моему телу, задерживаясь на шрамах, на мышцах, на том, что выдавало моё состояние куда красноречивее любых слов. Она не смутилась, не отвела глаза. Наоборот — шагнула ближе, взяла меня за руку и потянула за собой.

— Идём.

— Куда?

— В душ. Ты воняешь потом и пылью. Я хочу, чтобы ты пах мной.

Я не сопротивлялся. Шёл за ней по коридору, сбрасывая на ходу остатки одежды — или это она их сбрасывала, я уже не разбирал.

Зайдя в мою спальню, она включила свет, и я невольно зажмурился от ударившей по глазам яркости, но Софа уже тащила меня дальше, в ванную комнату, где всё блестело белым кафелем и хромом. Дверь душа она открыла рывком, сунула руку под струю, проверила температуру, а затем обернулась ко мне.

— Заходи. И стой.

— Ты командуешь, как генерал на плацу, — усмехнулся я, переступая через бортик.

— А ты слушаешься, как новобранец, — парировала она, заходя следом, на ходу сбрасывая свою одежду и закрывая за собой стеклянную дверь.

Вода ударила мне в плечи — тёплая, упругая, она смывала с меня напряжение, убирала въевшийся запах пустыни и чужой крови, но полностью отдаться этому ощущению и расслабиться я не успел. Потому что её руки легли мне на грудь.

Она взяла гель с полки, и её ладони, скользкие от ароматной пены, начали своё колдовство. Сначала она просто водила ими по моей груди, по плечам, по рукам, и это было почти невинно, почти нежно. Но потом её пальцы задержались на сосках, и она начала водить по ним кругами, лёгкими, едва ощутимыми, от которых по всему телу побежали мурашки.

— Софа, — предупреждающе произнёс я.

— Что? — невинно спросила она, но в голосе звенела улыбка.

Она обошла меня со спины, и я почувствовал, как её грудь прижалась к моей спине, а руки скользнули по животу вниз. Я замер, чувствуя, как её пальцы обхватывают меня, и из горла вырвался сдавленный стон.

— Тебе нравится? — прошептала она мне в ухо, и я ощутил тепло её дыхания, а затем — лёгкий укус за мочку.

— Ты сама знаешь, — выдохнул я, хватая ртом воздух.

Её рука двигалась медленно, дразняще, и каждая капля воды, стекавшая по моему телу, казалась искрой. Она сжимала, разжимала, водила большим пальцем по головке, и я чувствовал, как разум начинает застилать красной пеленой.

— Я хотела этого, — шептала она, и в её голосе слышалась такая жаркая, такая первобытная страсть, что я едва сдерживался. — Я хотела касаться тебя. Хотела чувствовать, как ты твердеешь в моей руке. Каждую ночь, Владимир. Каждую ночь я представляла, как ты возвращаешься, и я…

Она не договорила. Я резко развернулся, перехватил её за талию и прижал к мокрой кафельной стене. Она вскрикнула, но в этом крике не было испуга — только торжество. Её ноги сами обвили мою талию, и я ощутил, как её центр прижался к моему животу, мокрый, горячий, готовый.

— Добилась своего? — прорычал я, глядя в её расширенные зрачки.

— Да, — выдохнула она, и её губы растянулись в улыбке. — А теперь выноси меня отсюда.

Я даже не помнил, как мы оказались в спальне. Помню только, как вылетел из душа, не обращая внимания на лужи воды на полу, как она вскрикнула, когда холодный воздух коснулся ее разгорячённого тела, как я повалился с ней на кровать, и мы оба охнули от столкновения с мягким матрасом.

Я навис над ней, опираясь на локти, и смотрел. Она лежала на белых простынях, влажная, растрёпанная, с раскрасневшимися щеками и глазами, в которых плескалось что-то бездонное. Её грудь вздымалась часто-часто, капли воды стекали по шее, задерживались в ложбинке, и я проследил взглядом одну из них, медленно сползающую к животу.

— Я боюсь, — вдруг тихо сказала она, и в этом шёпоте не было прежней властности. Только дрожь. — Я… У меня никогда не было… Я боюсь, что…

Я прижал палец к её губам.

— Не бойся. Я буду осторожен.

— Но я хочу тебя. Так сильно, что… — она зажмурилась, и я увидел, как дрожат её ресницы. — Но я хочу этого! Всей душой. Я боюсь, но я хочу…

Я поцеловал её. Нежно, медленно, совсем не так, как требовало моё тело, которое пульсировало от напряжения. Я целовал её губы, её подбородок, её шею, спускаясь всё ниже, и она выгибалась подо мной, издавая такие звуки, от которых кровь в жилах закипала. Её пальцы запутались в моих волосах, она то притягивала меня ближе, то отталкивала, и каждый её вздох был как удар хлыста.

Когда мои губы добрались до её груди, она вскрикнула. Я взял сосок в рот, играя языком, и она застонала — громко, отчаянно, выгибаясь дугой. Её бедра начали двигаться, прижимаясь ко мне, и я чувствовал, как её влажность пропитывает мою кожу.

— Владимир… пожалуйста… — она почти плакала, и в её голосе была такая мольба, что я не мог больше ждать.

Я поднялся, нависая над ней, и встретился с ней взглядом. Её глаза были полны страха и желания в равной мере, и я видел, как она закусила губу, ожидая.

— Смотри на меня, — тихо сказал я, направляясь к её входу. — Не закрывай глаза. Смотри только на меня.

Она кивнула, и я начал входить. Медленно. Так медленно, как только мог. Я чувствовал, как её тело сопротивляется, как мышцы сжимаются от непривычного давления, и видел, как её лицо искажается смесью боли и восторга.

— Ах… — выдохнула она, и этот звук разорвал тишину спальни. — Осторожнее…

— Я с тобой, — прошептал я, останавливаясь, давая ей привыкнуть. — Дыши. Глубоко дыши.

Она послушалась, и я чувствовал, как её тело постепенно расслабляется, как страх уступает место доверию. Я поцеловал её в лоб, в щёки, в уголки губ, и когда она сама подалась бёдрами навстречу, я продолжил.

— О боже… — простонала она, и её руки вцепились мне в спину, ногти впились в кожу. — Это… это…

— Больно? — спросил я, замирая.

— Нет. Да. Не знаю, — она всхлипнула, но в этом всхлипе слышалось не страдание, а что-то совсем другое. — Продолжай. Пожалуйста, не останавливайся.

Я вошёл до конца, и она выгнулась, издав долгий, тягучий стон. Её внутренние мышцы сжимали меня так сильно, что в глазах темнело, но я сдерживался, давая ей время. Я чувствовал, как её тело привыкает ко мне, как боль отступает, уступая место чему-то новому, острому, невероятному.

— Двигайся, — прошептала она мне в губы. — Пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя.

Я начал двигаться. Медленно, плавно, каждый раз входя до конца и почти полностью выходя, и она стонала в такт моим движениям. Её стоны становились всё громче, всё откровеннее, и в какой-то момент она перестала сдерживаться.

— Да! — закричала она, и её голос разнёсся по спальне, ударился о стены и вернулся эхом. — О да! Родной! Любимый!!!

Я ускорился, и она подхватила ритм, двигаясь мне навстречу. Её бёдра бились о мои, влажные, горячие, и каждый толчок сопровождался её криком. Она не стеснялась, не прикусывала губу, чтобы сдержаться — она кричала в полный голос, и эти звуки сводили меня с ума.

— Сильнее! — выдохнула она, и я повиновался.

Я вошёл в неё резко, глубоко, и она вскрикнула, выгибаясь так, что её грудь прижалась к моей груди. Я чувствовал, как её сердце колотится где-то рядом, как её дыхание смешивается с моим, как её ногти оставляют красные полосы на моей спине.

— Ты моя, — прорычал я ей в ухо, и она застонала в ответ, громко, отчаянно.

— Твоя! — закричала она, и в этом крике было всё: и боль первого раза, и восторг открытия, и благодарность, и страсть, копившаяся неделями ожидания. — Я твоя! Вся я! Вся!

Я чувствовал, как она напрягается подо мной, как её тело начинает дрожать, и понял, что она близка. Я ускорился, входя в неё с такой силой, что кровать заскрипела, задвигалась, ударяясь о стену, и она закричала — долго, на одной ноте, и этот крик перешёл в судорожный всхлип, а потом в стон, который никак не мог закончиться.

Её тело сжалось вокруг меня, и я потерял контроль. Меня накрыло волной такой силы, что я не сдержал стона — глухого, животного, вырвавшегося из самой глубины. Я входил в неё снова и снова, пока спазмы не начали стихать, и только тогда замер, уткнувшись лицом в её влажные волосы.

Мы лежали так несколько минут — или несколько часов, я не знаю. Я чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, как её пальцы перестают дрожать и начинают гладить мою спину, нежно, успокаивающе.

— Больно было? — спросил я, наконец поднимая голову и заглядывая ей в глаза.

— Немного, — прошептала она, и её губы тронула слабая улыбка. — Но оно того стоило.

Я перекатился на бок, увлекая её за собой, и она прижалась ко мне, положив голову на мою грудь. Её нога переплелась с моей, её рука легла на мой живот, и я чувствовал, как тепло её тела разливается по мне, смывая остатки усталости, смывая всё, что было до этого момента.

— Ты в порядке? — спросил я, проводя рукой по её волосам.

— М-м-м… — она подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась. — Я больше никогда не буду прежней.

— Это плохо?

— Это прекрасно!.. — она потянулась и поцеловала меня в губы — легко, почти невесомо. — Спасибо тебе.

Я усмехнулся, обнимая её крепче.

— За что?

— За то, что вернулся. За то, что не сломал меня. За то, что… — она замолчала, прижимаясь щекой к моей груди. — Просто за всё.

Мы лежали в тишине, нарушаемой только нашим дыханием и редкими звуками ночи за окном. Я смотрел в потолок, чувствуя, как её пальцы выписывают круги на моей коже, и понимал, что ни одна победа не приносила мне такого удовлетворения. Ни один триумф не стоил и сотой доли того, что я чувствовал сейчас, когда она расслабленно лежала рядом, доверчивая, уставшая, счастливая.

— Владимир? — тихо позвала она.

— М-м-м?

— Это… это всегда так?

— Что?

Я посмотрел на неё. Она подняла голову, и в её глазах горело любопытство.

— Ну… первый раз. Это всегда так… остро?

Я улыбнулся, поглаживая её по щеке.

— Первый раз бывает разным. Но этот… — я задумался, подбирая слова. — Этот был особенным.

— Потому что ты? — она улыбнулась, и в её голосе снова появилась та самая властная нотка, смешанная с кокетством.

— Потому что ты, — поправил я, целуя её в лоб. — Потому что мы.

Она довольно зажмурилась, как котёнок, и снова уткнулась мне в грудь. Я натянул на нас одеяло, чувствуя, как прохлада спальни начинает пробираться сквозь тепло наших тел, и прижал её крепче.

— Спи, — тихо сказал я. — Всё самое главное мы уже сделали.

— Не хочу спать, — пробормотала она, но её голос уже становился сонным. — Хочу ещё…

— Успеется, — усмехнулся я, чувствуя, как моя собственная усталость, временно забытая, наконец берёт своё. — У нас впереди вся ночь. И завтрашний день. И все дни после.

— Обещаешь? — прошептала она, уже засыпая.

— Обещаю, — ответил я, закрывая глаза.

— Но ты же завтра уедешь⁈ — встрепенулась она.

— Но я же вернусь. Не будем торопиться, у нас вся жизнь впереди.

И в тишине спальни, под мерное дыхание Софии, я впервые за долгое время почувствовал, что действительно дома.

И снился мне сон — странный и очень живой. Во сне я видел Нинку и родителей, стоявших возле моего гроба. Их лица были черны от горя. Потом передо мной возникла картина смерти родителей от рук какой-то банды — магами они, увы, не стали. А затем Нинка — сильный маг воды — лично топила эту банду, одев им на головы водные пузыри и с жестокой радостью наблюдая, как они медленно задыхаются.

Потом ее завербовали египтяне — вот это поворот!!! Они, впрочем, тащили к себе всех магов воды — я все видел, будто в быстрой перемотке. В России, погрязшей в войне всех против всех, ее ничего не держало, напротив, находиться тут, где все было связано с умершими нами, ей было невыносимо. А Египет тогда казался островком относительной стабильности.

Она пошла в жрицы в Заупокойный храм Хатшепсуг, чьи служительницы принимали обет безбрачия и являлись сильными воинами. Они давали людям жизнь, наполняя колодцы, и провожали их в последний путь, готовя тела к загробному царству. Я видел ее жизнь — тяжелую, постоянно связанную со смертью. Воевать им приходилось много и часто. Ведь тот, кто контролировал воду, контролировал Египет. О ее приключениях можно было бы написать целую книгу, полную крови, страданий и предательства. Так и умерла она, получив огненное копье в голову в одном из скоротечных боев с кочевниками, которые захватывали жриц в рабство. А поклонялись жрицы Анубису — вот так вот…