Глава 10

500 лет назад

Он был её братом. По матери, но какая, к чёрту, разница? Владимир. Вова, Вовчик. Для неё, для домашних — Вовка. Он был старше на год, и они сразу стали родными. Никогда не ругались, хотя, бывало, и спорили. Были лучшими друзьями. Именно он научил её плавать. Просто взял за руку, привёл в школьный бассейн, сказал: «Не боись, мелочь, я рядом». И она перестала бояться. Всего. Воды, высоты, темноты, будущего — всего, потому что он был рядом.

Он был студентом спортивного факультета. Рукопашный бой — его стихия. Тренеры прочили ему большое будущее и великолепную карьеру. Вовчик и сам в это верил, но не зазнавался. Он был крепкий, жилистый, без капли лишнего жира, с руками, которые могли и железо гнуть, и младшую сестру обнимать так осторожно, будто она хрустальная. Без вредных привычек — не курил, пил только по большим праздникам, и то умеренно, спать ложился в десять, вставал в шесть. Нина дразнила его «стариканом», а он только смеялся: «Стариканы — те, кто себя бережёт. А я ещё побоксирую».

На районе его знали и уважали. А те, кто торговал дрянью — ненавидели. Вова терпеть не мог барыг. Это началось ещё в школе, когда его одноклассника подсадили на соль, и парень за полгода сгнил заживо. Вова тогда ходил мрачный, злой, а потом просто взял за правило: если видит торгашей — гонит их. Не жалея, не разбирая, кто перед ним. Мог один пойти против троих, и всегда оставался победителем. Его кулаки помнили десятки встреч, и ни одной он не проиграл. На районе знали: улица Ленина, дом шесть — территория Вовы. Барыгам там делать нечего.

Но они не забывают. Они помнят обиды, выжидают, накапливают злобу. И выбирают момент, когда ты расслабишься. И они добились своего — отомстили.

Позже, в суде, будут говорить, что они ждали именно его. Знали про тренировки, про график, караулили. Но Нина знала правду — это была случайность. Просто они оказались там в то же время, что и он. Просто Вова не стал убегать. Он никогда не убегал.

Соседка из первого подъезда видела всё из окна. Она потом давала показания, голос дрожал, плакала. Рассказывала, как Владимир вышел, увидел этих. Она не слышала слов, но видела, как брат шагнул навстречу. Один против троих. Она кричала, но никто не вышел. Драка была быстрой — в тупике, который прекрасно просматривался с окон дома. У него была подготовка, он мог бы справиться, но один из них достал нож. Нож, который вошёл между рёбер, когда Вова уложил двоих. Он даже после этого дрался, истекая кровью. Соседка говорила: он не кричал, не звал на помощь. Он просто дрался, пока не упал.

«Скорая» приехала через двадцать минут. Врачи сказали: если бы на пятнадцать минут раньше — возможно, успели бы. Но не успели. Бывает.

Нина услышала вой сирены, выглянула в окно, и сердце предательски екнуло, ноги задрожали, будто почуяв беду…

Нет, она потом не плакала. Внутри что-то оборвалось, и в ту пустоту начало наливаться тяжёлое, чёрное, вязкое. Она не могла дышать, но продолжала дышать. Не могла думать, но мысли бились, как птицы о стекло: как же так, он же был сильнее, он же будущий чемпион, он же не пил, не курил, он же занимался, он же всё делал правильно! А они — эти твари — просто вышли из подворотни и забрали его жизнь, потому что он посмел защищать свой район от их дряни.

Похороны были серыми, холодными. Шёл мелкий дождь, перемешанный с ветром. Вова лежал в гробу. Красивый — даже мёртвый, с закрытыми глазами и неестественно сложенными руками. Мать билась в истерике, отец держал её, и у него самого тряслись губы.

Нина стояла у гроба и смотрела. Ей казалось, что сейчас он откроет глаза, улыбнётся своей дурацкой улыбкой и скажет: «Чё вы скисли? Я ж живой, это просто розыгрыш». Но он не открыл.

Суд был через четыре месяца. Барыг нашли быстро — их сдал кто-то из своих, испугался. Дело громкое, показательное. Прокурор говорил о жестокости, о том, что погиб перспективный спортсмен, гордость города и страны. Присяжные вынесли обвинительный вердикт. Двое получили по семнадцать лет строгого режима, третий — тот, с ножом, — двадцать два. Мать рыдала в зале, кричала: «Чтоб вы сгнили!»

Нина сидела рядом, смотрела на клетку, где стояли эти трое, и запоминала их лица. Чтобы никогда не забыть. Чтобы знать, кого ненавидеть.

Ей не стало легче. Ни капли. Они поедут в колонию, будут есть, спать, смотреть на небо, а Вовчик останется в земле. Его чемпионства не случится, у них не будет детей, ей больше не услышать его смеха. Два года учёбы в институте, бессонные ночи на тренировках, мечты о чемпионате мира — всё это просто стёрли в пыль в подворотне.

Москва после его смерти стала для неё чужим городом. Она училась на первом курсе МГИМО, где отец снимал для них с Вовчиком двухкомнатную квартиру, недалеко от его института. Теперь коридор встречал её его кроссовками, ванная — его зубной щёткой, кухня — его кружкой с надписью «Самый сильный». Она не могла там находиться. Не могла заставить себя выбросить его вещи, но и видеть их не могла.

Подруги звали гулять, однокурсники тащили на вечеринки, но ей всё это стало чужим. Смех, музыка, разговоры о пустяках — всё это казалось кощунством, пока Вовка лежит в земле.

Она забрала документы из университета, собрала чемодан, сунула туда его футболку, которая еще пахла им — потом и дешёвым порошком, — и уехала в Псков, домой.

Мать встретила на пороге, обняла, заплакала. Нина стояла, как столб, чувствуя, как слёзы матери пропитывают её кофту, и не могла выдавить из себя ни звука. Внутри была пустота. Не та, которая лечится временем, а та, которая зарастает чёрной, липкой коркой, не пропускающей ничего наружу.

Отец молчал, курил одну сигарету за другой, хотя бросил лет десять назад. Они обнялись втроём, и это объятие было не утешением, а просто констатацией — мы остались, мы ещё здесь.

Родители теперь изменились. Мать, всегда хлопотливая, с вечно горячими пирожками, теперь двигалась как сомнамбула, забывала выключить газ, могла смотреть в одну точку часами. Отец — высокий, сильный мужик, имевший большой бизнес — осунулся, под глазами залегли тени, и он перестал шутить, хотя раньше его прибаутками заслушивались соседи.

Они потеряли сына. И теперь смотрели на дочь, которая медленно превращалась в камень, и не знали, что делать.

— Ниночка, может, сходишь куда с девочками? — осторожно предлагала мать. — Твоя же Ленка звонила, звала в кафе.

— Нет, — отвечала Нина, не оборачиваясь.

— Может, в кино? Новый фильм…

— Не хочу.

Она замкнулась в себе, как улитка, которая втянула усики-глазки и больше не собирается их показывать. Подруги из прошлой жизни, те, с кем она бегала на дискотеки и делилась секретами, стали чужими. Они звонили, писали, пытались вытащить её в свет, но натыкались на ледяное, вежливое «нет» и в конце концов отстали. Дворовые гулянки, посиделки на лавочке, чьи-то дни рождения — всё это потеряло смысл. Смысл вообще исчез из её жизни, оставив только одну цель, сначала смутную, а потом всё более чёткую.

Она начала тренироваться. Не просто заниматься для общего развития, как делала раньше, а убивать себя физически. Отец устроил ей абонемент в старый зал на окраине, где пахло железом, потом и чужой злостью. Там не было фитнес-бикини, розовых гантелей и мальчиков в белоснежном кимоно. Нет, там были мужики, которые качали силу для каких-то своих, тёмных дел, били по грушам без перчаток и выходили на ринг, как на последний бой.

Там Нина быстро стала своей. Тренер, дядька с разбитым в хрящ носом, сначала косился, но потом, увидев, с каким остервенением она работает, только кивал: «Злость — хороший двигатель. Главное, чтобы она тебя не сожрала».

Она не боялась, что злость её сожрёт. Она сама хотела стать этой злостью. Днём изнурительные тренировки — спарринг, работа с мешками, отжимания на брусьях, бег в гору, пока мышцы не начинали отказывать. К вечеру она едва доползала до дома, но не спала — лежала, смотрела в потолок и ждала темноты.

А ночью выходила на охоту.

Город она знала хорошо — здесь прошло её детство, здесь каждая улица была знакомой. Но теперь она смотрела на него другими глазами. Видела, где скапливаются тени, где продают смерть, где ошиваются те, для кого чужое горе — всего лишь бизнес. Она не знала, как они связаны с убийцами Вовчика, да и не хотела знать. Они были частью этой системы, частью того мира, который уничтожил её брата. Мира, который он ненавидел, с которым боролся, и который в конце концов его сожрал.

Первый раз она выследила двоих у вокзала. Они стояли в подворотне, перебрасываясь короткими фразами, и ждали клиентов. Нина подошла из темноты бесшумно — она научилась двигаться, как кошка, ступать с пятки на носок, чтобы ни один камешек не хрустнул под ногой. Они заметили её слишком поздно. Первый получил коленом в пах, второй — локтем в челюсть, а потом она била, била, била, пока не услышала тот самый хруст, которого ждала, казалось, всю жизнь. Ребра, ключица, пальцы — она ломала всё, до чего могла дотянуться. Не убивала — она была не убийцей, нет. Она была болью, которая приходит по ночам. Когда они лежали на асфальте, скрючившись и захлёбываясь собственными стонами, она наклонилась к уху того, что был старше, и прошептала: «Это за всех, кого вы погубили. Передай своим — теперь я тут».

Слухи распространяются быстро. Через неделю о ночном демоне, который калечит барыг, знала уже вся городская шпана. Кто-то не верил, кто-то посмеивался, но те, кто выжил после встречи с ней, долго лечили переломы и навсегда запомнили — высокая, худая девка в капюшоне, безжалостная, как машина. Она не брала деньги, не забирала товар — ей было нужно только одно: их кости, их страх, их унижение. Она мстила за брата, и каждая сломанная конечность, каждая разбитая губа были маленькой каплей в той чаше весов, которую никогда не удастся уравновесить.

Родители не знали. Они думали, что дочь просто много тренируется, что ей так легче справляться с горем. Мать иногда замечала ссадины на её костяшках, но Нина отмахивалась: «на тренировке, мам, всё нормально». Они верили, потому что хотели верить. Потому что правда была страшнее.

А потом наступил Новый год.

Это было странное время. Люди праздновали, наряжали ёлки, готовили оливье и смотрели «Иронию судьбы», как делали это всегда. Нина сидела за столом с родителями, механически жевала салат, смотрела на президента в телевизоре и чувствовала, что ещё немного — и она задохнётся в этой квартире, в этом притворном уюте, в этих попытках сделать вид, что жизнь продолжается.

Она встала из-за стола под бой курантов.

— Я в ванну, — бросила коротко.

— Нина, праздник же! — крикнула мать вслед, но Нина уже закрыла дверь.

Ванна наполнялась горячей водой, почти кипятком. Она разделась, смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале — чужая, жесткая, с провалившимися глазами и въевшимися в кожу шрамами на костяшках. Ей было девятнадцать, но она чувствовала себя столетней старухой, которая давно всё потеряла и ничего не ждёт от будущего.

Вода сомкнулась над телом. Нина легла на дно, закрыла глаза. Мысли текли медленно, вязко, как та самая вода, которая заполняла уши, затекала в нос, щипала глаза. Она не пыталась задержать дыхание, не пыталась вынырнуть. В голове билась одна мысль, простая и окончательная: «Зачем дальше? Его нет. Их не будет. А я? А я — пустое место».

Лёгкие начали гореть, требуя воздуха. Но она лежала, глядя сквозь толщу воды на мутный свет лампы, и не сопротивлялась. Тело уже начало подёргиваться в судорогах, когда в груди что-то щёлкнуло.

Не боль. Не страх. Что-то другое, чего она не могла описать. Будто внутри, в самом центре, там, где жила чёрная пустота, вдруг зажглась крошечная искра, и от неё по позвоночнику вверх, по рукам, по ногам побежали электрические разряды. Вода вокруг неё зашевелилась. Нина почувствовала это всем телом — не как холод или тепло, а как продолжение себя. Будто вода стала её кожей, её мышцами, её волей.

Она выдохнула — под водой, и пузырьки воздуха послушно разбежались в стороны, не касаясь лица. Ей не нужно было дышать. Вернее, она поняла, что может не дышать, что вода сама даёт ей кислород, фильтрует, пропускает через себя, как через живые жабры. Она пошевелила пальцами, и вокруг них закружились маленькие водовороты. Она напрягла руку — и вода в ванной толчком поднялась на полметра, окатив стены.

Нина села. Вода стекала с неё ручьями, но не падала на пол — она застывала в воздухе, кружилась вокруг запястий, тянулась к ладоням тонкими, прозрачными нитями. Нина смотрела на это и не верила своим глазам. Потом медленно подняла руку, и вода послушно взметнулась вверх, образовав над её головой мерцающий купол.

— Что за… — прошептала она, и голос прозвучал глухо, будто из глубины колодца.

Волна магии. Та самая, о которой потом болтали в новостях, пока не сдохло электричество, которую обсуждали за праздничными столами, считая очередной выдумкой. Она пришла, когда вся страна чокалась бокалами и загадывала желания. И Нина, которая не загадывала ничего, потому что ей было плевать, получила дар. Или проклятие — она ещё не знала.

Она вышла из ванны, вытираясь на ходу, и застыла перед зеркалом. Вода в ванной колыхалась сама собой, без ветра, без колебаний, словно живое существо. Нина провела рукой по стеклу, и оно мгновенно очистилось от пара, влага стекла вниз тонкими дорожками, подчиняясь её взгляду. Она сжала кулак — и капли замерли в воздухе, превратившись в мелкую ледяную взвесь.

Маг. Она стала магом. Стихия воды выбрала её в тот самый момент, когда она решила умереть. Словно кто-то наверху — или внизу, или вообще вне этих категорий — сказал: нет, ты ещё нужна. Не для радости, не для счастья. Для другого.

Она не стала ничего говорить родителям. Не потому, что боялась или не доверяла, а потому, что это было её, слишком личным, слишком странным, чтобы облекать в слова. Да и к чему? Они и так едва держались, а тут ещё дочь, которая управляет водой. Нет, это было не для них…

Годы после волны магии стали годами разрухи. Мир менялся быстро и безжалостно. Люди, обретшие силу, делились на тех, кто использовал её для защиты, и тех, кто хотел власти. Государство трещало по швам, законы перестали работать, на смену им пришло право сильного. Войны шли не на фронтах — они шли за кусок хлеба, за бензин, за тёплый угол, за чистую воду. Вода, которая раньше текла из крана бесплатно, стала ценнее нефти.

Нина оказалась среди немногих, кто мог этой водой управлять. Она быстро поняла, что её дар — это не фокусы и не красивые игрушки. Это оружие. И она использовала его, чтобы защищать свою семью.

Отец и мать не стали магами. Обычные люди, без искры, без дара, они остались уязвимыми перед новым миром, где каждый второй считал себя вправе отнять чужое.

Нина добывала еду. Она ходила в опасные рейды за пределы города, где в руинах бывших складов и магазинов можно было найти консервы, крупы, одеяла. Использовала воду, чтобы пробивать стены, чтобы валить тех, кто нападал на неё, чтобы создавать барьеры из льда, которые не могла пробить ни одна пуля. Она стала главным добытчиком. Кормила родителей, защищала дом, патрулировала окрестности. Они гордились ею и боялись — не её, а за неё. Но другого выхода не было.

Она отсутствовала три дня. Очередная вылазка затянулась — пришлось уходить далеко, в область, где, по слухам, оставался нетронутым склад с медицинскими препаратами. Мать просила: «Будь осторожна, дочка», отец молча кивнул, и она ушла на рассвете.

Вернулась ночью. Ещё издалека поняла, что что-то не так — калитка сорвана с петель, дверь в дом выбита. Внутри была тишина. Такая же громкая, как когда-то в московской квартире после звонка матери.

Она нашла их в спальне. Отец лежал на полу, прикрыв мать своим телом. У него были сломаны руки — он пытался защищаться, но без магии против вооружённых людей у него не было шансов. У матери была пробита голова — тупым предметом, судя по ране.

Их убили не за еду, поняла Нина, оглядывая перевёрнутые шкафы, разбросанные вещи. Искали что-то. Может, её запасы, может, думали, что у семьи мага есть ценности. Убили, потому что они оказались ненужными свидетелями.

Нина не плакала. Стояла посреди разгромленной комнаты, смотрела на тела тех, кто вырастил её, кто любил, кто держался за неё, как за последнюю надежду, и чувствовала, как внутри что-то окончательно, бесповоротно умирает. Та последняя живая частица, что теплилась в ней все эти годы, погасла. Осталась только холодная, расчётливая ярость и она наконец нашла свой выход…