Глава 2

Очнулся я от того, что кто-то громко ломился ко мне снаружи.

Повел рукой, и камни послушно ушли в землю. Сон схлопнулся, как мыльный пузырь. Боги, битвы, туманное существо — да, опять этот глупый сон! — всё исчезло, осталась только ночь, звезды над головой и смутная фигура, склонившаяся надо мной.

— Господин, — голос был тихим, уважительным, с хрипотцой. — Господин, пора.

Я сел, протирая глаза. Голова гудела, во рту пересохло, но тело отдохнуло — спал я, видимо, долго.

Передо мной стоял человек. Невысокий, сухощавый, в длинном темном балахоне, с платком на голове, из-под которого торчала седая борода. Глаза — черные, живые, умные. Он смотрел на меня с опаской и любопытством одновременно.

— Ты кто? — спросил я хрипло, еще не совсем соображая, где нахожусь.

Все-таки усталость последних дней сильно отразилась на голове, память явно буксовала.

— Нахир аль Хазред, — человек склонил голову. — Хозяин каравана. Я нашел тебя у оазиса, господин. Ты спал, как мертвый. Я ждал, пока ты проснешься.

Ага, вспомнил. Оазис, пальмы, вода. Я вырубился прямо на песке, прислонившись к дереву. И этот тип меня нашел, хотел сделать рабом.

— Долго я спал?

— Весь день и часть ночи, господин. Время пришло. Мы должны идти. Мой караван готов к выходу. Если ты хочешь идти с нами — идем. Если нет — я оставлю тебе воду и еду.

Я посмотрел на него. Мага он во мне чувствовал — это было очевидно. По тому, как держался, как подбирал слова, как избегал резких движений. Боялся. Уважал. Но не лебезил. В голове щелкнуло и все стало на свои места.

— Я с тобой, — сказал я.

Нахир кивнул, будто другого ответа и не ждал.

— Тогда идем, господин. Караван ждет.

Пятнадцать верблюдов. Огромные, горбатые, они лежали на песке, жевали жвачку и смотрели на нас с философским презрением, на которое способны только верблюды.

Рядом с ними суетились люди — четверо или пятеро, в таких же балахонах, молчаливые, быстрые.

— Грузимся, — коротко бросил Нахир.

Он подвел меня к одному из верблюдов — молодому, с рыжеватой шерстью.

— Это твой, господин. Идти верхом или пешком — решай сам. Верблюд послушный.

Я посмотрел на животное. Верблюд посмотрел на меня. Я понятия не имел, как на них ездят.

— Пойду пешком, — решил я. — Привычнее.

Нахир кивнул, не удивляясь.

Через несколько минут караван тронулся. Верблюды вставали нехотя, с кряхтеньем и стонами, потом выстраивались в цепочку. Люди спокойно и без суеты заняли свои места — кто верхом, кто пешком рядом.

Я шел рядом с Нахиром, который вел головного верблюда.

— А теперь смотри, господин, — сказал он и достал из-за пазухи небольшой предмет.

Камень. Обычный с виду, серый, с красными прожилками. Но от него тянуло магией — слабой, но очень аккуратной, тонкой работы.

— Артефакт иллюзий, — пояснил Нахир, видя мой взгляд. — Старый, еще с древних времен. Он скрывает караван.

Он активировал его, и мир вокруг поплыл.

Это было странное чувство — будто воздух сгустился, стал вязким. Звуки приглушились: шаги верблюдов, их сопение, голоса людей — всё стало далеким, нереальным.

Я обернулся и увидел, что следы, которые мы оставляли на песке, исчезают сами собой, будто их заметает невидимая рука.

— Никто не увидит, не услышит, не найдет, — с гордостью сказал Нахир. — Древняя магия. Великая магия.

— Откуда он у тебя? — спросил я, мысленно облизываясь.

Многоразовый артефакт — редчайшая вещь. Вот бы узнать, как он работает.

— От отца. А отцу — от деда. А деду — от прадеда. Так и передается, господин. В нашей семье всегда были караванщики. И всегда был этот камень.

Мы шли в тишине, нарушаемой только приглушенным шорохом песка. Я смотрел на звезды и думал о доме. О магофоне, спрятанном в кольце. О том, сколько времени прошло.

— Давно ты в пустыне, господин? — спросил Нахир.

— Не знаю, — честно ответил я. — Потерял счет. Думал две недели, а кажется прошла целая вечность.

— Это бывает, — кивнул он. — Пустыня забирает время. Она здесь хозяйка.

Он помолчал, потом добавил:

— Но ты не похож на тех, кто просто заблудился. Ты пахнешь магией. Старой, сильной. И смертью.

Я покосился на него. Нахир смотрел вперед, на темные барханы.

— Там, откуда я пришел, было много смерти, — сказал я.

— Я знаю, господин. Я чую такие вещи. Ты убивал. Много. И не людей.

— Откуда знаешь?

— Я старый, господин, — усмехнулся Нахир. — Я видел много магов. Те, кто убивал людей, пахнут иначе. Злее, что ли. А ты пахнешь… чем-то древним. Чем-то, что не должно было ожить. Ты сражался с мертвыми?

— Сражался, — коротко ответил я.

— Тогда я рад, что ты идешь с нами, господин. Сильный воин всегда пригодится любому каравану.

Мы шли дальше. Верблюды мерно покачивались, луна плыла по небу, и время тянулось медленно, как патока.

— Расскажи про пустыню, — попросил я, чтобы скоротать ночь. — Что здесь водится? Чего бояться?

Нахир оживился. Видимо, он любил поговорить, а в караване с молчаливыми погонщиками это удавалось редко.

— О, господин, — начал он. — Пустыня полна чудес и ужасов. Днем она кажется пустой, только песок и солнце. Но ночью… ночью она оживает.

— Например?

— Например, гули. Ты слышал про гулей?

— Мельком.

— Это твари, которые питаются мертвечиной. Но не простой — они ищут свежие могилы, разрывают их, жрут покойников. Иногда нападают на живых, если голодны. Бегают быстро, почти невидимы в темноте. От них спасаются только огнем и сталью. Магия на них действует плохо — они к ней привыкли.

— Интересно, — сказал я. — А еще?

— Еще есть джинны и иблисы, — Нахир понизил голос. — О, это страшные твари, господин. Не те, о которых сказки рассказывают, что исполняют желания. Настоящие джинны — это духи пустыни. Древние, злые. Они могут принять любой облик — человека, зверя, песка, ветра. Могут свести с ума, завести в гиблое место, высосать жизнь. Маги с ними иногда договариваются, но это опасно. Джинны не любят людей. Мы для них — как муравьи.

Я вспомнил битву богов во сне. Джинны были из той же оперы — древние, могущественные, чуждые.

— Ты их видел? — спросил я.

— Нет, господин, и слава богам. Мой дед видел. Он рассказывал, как джинн погнался за их караваном. Трое суток гнался, принимая то облик ветра, то облик шакала, то облик человека без лица. Они отбивались молитвами и амулетами. Дошли не все.

Я кивнул, обдумывая услышанное. Пустыня была не просто пустым местом — она была живой, населенной тварями пострашнее гробничных мумий.

— А сокровища? — спросил я. — Говорят, в пустыне много спрятанных сокровищ.

— Говорят, господин, — Нахир хитро прищурился. — И это правда. Древние города засыпало песком. Целые дворцы, храмы, гробницы. Там, внизу, лежат золото, камни, амулеты, оружие. Но никто не знает точно, где копать. Пустыня ревниво хранит свои тайны.

— Еще я слышал о древних захоронениях, что устраивали в пещерах…

— О, пещеры! — Нахир оживился еще больше. — В горах на западе, говорят, есть пещеры, где спрятаны сокровища древних царей. Целые залы, полные золота. Но туда никто не ходит.

— Почему?

— Потому что пещеры охраняют стражи. Не люди, господин, не гули, даже не джинны. Что-то другое. Древнее. Те, кто пытался войти, не возвращались. Или возвращались безумными.

— Я был в одной гробнице, — сказал я негромко. — Там тоже было много стражи.

Нахир посмотрел на меня с новым уважением.

— И ты вышел, господин?

— Вышел.

— Значит, боги тебя хранят. Или ты сам себе бог.

Я усмехнулся. Бог из меня был так себе — заросший, грязный, в рваной одежде. Нет, так-то я уже приоделся, но вот когда вышел… М-да, не будем о плохом. При российском дворе, если бы я там показался в таком виде, точно бы произвел фурор. Правда, потом дворец пришлось бы проветривать, да откачивать особо впечатлительных дам. Уверен, даже запах мокрого козла рядом со мной сошел бы за изысканный аромат.

— Расскажи про войны, — попросил я. Время тянулось медленно, и мне, успевшему отвыкнуть от человеческой речи, хотелось ее больше слышать. — Здесь воевали?

— О да, господин, — Нахир махнул рукой в темноту. — Вся пустыня — одно большое поле битвы. Тысячи лет люди сражались здесь. С другими людьми, с демонами, с джиннами. Есть места, где песок до сих пор красный от крови, и никто не может даже приблизиться к ним. Где по ночам слышны крики воинов и хохот демонов.

— И кто с кем воевал?

— По-разному, господин. Древние цари воевали за воду, за земли, за власть. Потом пришли захватчики с востока, с запада. Жгли города, убивали людей. А потом — демоны. Самое страшное было, когда из гробниц полезла нечисть. Вот тогда люди объединились. Все — от магов до простых пастухов. Стояли насмерть. И отстояли.

Он замолчал, глядя на звезды.

— Мой прапрадед участвовал в той битве. Говорят, он убил троих демонов, прежде чем пал. Его имя высечено на камне в храме воинов.

— Ты гордишься им, — сказал я.

— Конечно, господин. Он сделал то, что должен. Защитил своих. Это главное.

Я снова подумал о доме. О тех, кого я должен защитить. О том, что если не вернусь скоро, может случиться что-то ужасное. Я не знал, что именно — просто чувство, липкое, тревожное, не отпускало. Моя пропажа наверняка поставила всех на уши, и я даже предположить не мог, что в гневе может сделать дядя. Про отца я вообще молчу — терпением его боги точно обделили, хотя мудрости дали с лихвой.

— А что за стражи у Кара Алхет? — спросил я. — Ты их вообще видел?

Нахир помрачнел.

— Пустынные стражи, господин. Их создали древние маги, чтобы охранять оазис. Они охраняют его снаружи, мы изнутри. Стражи не всегда были стражами. Когда-то это были люди. Лучшие воины своего времени, преданные фараону до смерти. Они поклялись охранять Кара Алхет ценой жизни. И когда пришло время умирать, они не ушли. Маги того времени — великие маги, не чета нынешним — сделали так, что воины остались. Но остались не людьми.

Нахир понизил голос, хотя вокруг никого не было, только мирно бредущие верблюды и сонные погонщики, которые замыкали караван. В центре ехали женщины и дети.

— Их тела истлели, господин. Осталась только суть. То, что делает воина воином — ярость, верность, ненависть к врагам. Это заключили в песок и камень. И теперь стражи — это пустыня. Они везде, где песок, и нигде конкретно.

— Как это понять? — спросил я.

— А вот так, господин. Они могут выйти из любого бархана. Из ветра, из тьмы. У них нет лиц, но они смотрят. У них нет голосов, но они говорят. У них нет мечей, но они убивают.

Он провел рукой по песку, словно гладил что-то живое.

— Зачастую они выглядят как люди в черных балахонах. Но под балахонами — пустота. Только песок, который пересыпается, когда они двигаются. И глаза. У них есть глаза — желтые, светящиеся, без зрачков. Эти глаза видят всё. Даже то, что у тебя в душе, господин.

— И что они делают? Просто стоят?

— Нет, господин. Они спрашивают. Каждого, кто подходит к Кара Алхет, они спрашивают. Вопрос всегда разный. У одного могут спросить про имя матери. У другого — про самый страшный грех. Третьему — про то, зачем он пришел. И если ответ не тот, если дрогнешь, если соврешь, если испугаешься слишком сильно — они забирают.

— Забирают?

— Забирают в песок, господин. Ты просто исчезаешь. И становишься частью пустыни. Говорят, те, кого забрали, иногда кричат по ночам. Ветер доносит их голоса.

Я представил себе это. Желтые глаза в темноте, пустота под балахоном, вопрос, от которого зависит жизнь. Жуть.

— А если ответить правильно?

— Тогда они пропускают, господин. Расступаются, как туман, и ты идешь дальше. Но никто не знает, какой ответ правильный. Он меняется. Стражи чувствуют ложь. Чувствуют страх. Чувствуют зло. Если ты пришел с чистым сердцем и правдой — может, пропустят. А может, и нет.

Он развел руками.

— Такая у них природа, господин. Они не злые и не добрые. Они просто стражи. Их дело — охранять. И они делают это тысячу лет.

— А пробовали с ними драться?

Нахир усмехнулся.

— Пробовали, господин. Много раз. Маги пробовали, воины, целые отряды. Никто не прошел. Против стража бесполезен меч — он разрубит пустоту. Бесполезна магия — стражи часть пустыни, а пустыня древнее любой магии. Их нельзя убить, потому что они уже мертвы. Их нельзя прогнать, потому что они везде.

— И даже ты будешь отвечать перед ними? У тебя же есть доступ, ну, типа по крови и все такое.

— Даже я, исключений нет. Все, кто входят в Кара Алхет, проходят проверку. Ошибусь, и песок поглотит меня, как и моих людей. Они связаны со мной клятвой — умру я, умрут и они.

— Тогда зачем ты таскаешь их за собой? Пусть бы спокойно жили в оазисе.

— Мы… Мы не можем надолго расставаться друг с другом. Это сложно объяснить, господин, просто поверьте. Но и без торговли нам не жить. Да и не могу я долго сидеть на одном месте. Хотя и всегда возвращаюсь обратно, пусть и не надолго.

— Тебе не кажется, что ваша служба… бессмысленна? Уже давно нет прежних династий фараонов, и о вас просто никто не знает.

— Может быть, — кивнул он. — Но мы такими созданы и изменить ничего не можем.

Мы шли дальше. Луна поднялась высоко, звезды мерцали холодным светом. Где-то вдалеке завыл шакал — тоскливо, протяжно.

— Джинны иногда воют так, — заметил Нахир. — Чтобы путников пугать.

— Пугают?

— Иногда. А иногда просто играют. Им скучно, господин. Они живут тысячи лет. Развлечений мало.

Я представил себе древнее существо, которое от скуки пугает людей в пустыне. Грустная картина.

— А ты боишься джиннов? — спросил я.

— Боюсь, господин. Кто не боится — тот глуп или мертв. Но я уважаю их. Они старше нас, сильнее. Мы для них — пыль. Но пыль тоже может быть опасна, если попадет в глаза.

Я усмехнулся. Хорошая метафора.

Караван медленно двигался вперед. Верблюды покачивались, люди молчали, только песок шуршал под ногами. Время тянулось, и я начал клевать носом.

— Отдохни, господин, — сказал Нахир. — Иди к верблюду, поспи в седле. Я разбужу, если что.

— Не упаду?

— Не упадешь. Верблюд идет ровно. Держись за луку.

Я послушался. Подошел к своему рыжему верблюду, кое-как взгромоздился на него, ухватился за что-то торчащее спереди и закрыл глаза.

Верблюд покачивал меня, как в люльке. Мысли текли лениво, сонно. Я думал о доме, о гробнице, о фараоне, о битве богов. Все смешалось в голове в один большой ком.

Сквозь дрему я слышал, как Нахир тихо переговаривается с погонщиками. О чем — не разбирал, слова сливались в монотонный гул.

Потом был провал.

— Господин, — голос Нахира выдернул меня из сна. — Господин, просыпайся. Пришли.

Я открыл глаза. Было все еще темно, но восток начинал светлеть — первые признаки рассвета.

Караван стоял. Впереди, в низине между барханами, темнела зелень. Пальмы, кусты, трава. Маленький оазис, едва заметный в предутренней мгле.

— Это Фаюм, — словно услышал мои мысли Нахир. — Маленький оазис. Здесь мы остановимся на день. До Кара Алхета — один вечерний переход. Завтра будем на месте.

Я сполз с верблюда. Ноги затекли, спина болела, но я был рад, что мы дошли.

Оазис был крошечным. Родник, несколько пальм, пара кустов — и всё. Мы едва поместились. Верблюдов уложили на песке, люди разбили шатры, кто-то уже разводил огонь.

— Отдыхай, господин, — сказал Нахир. — Завтра будет трудный день. Стражи не любят, когда их беспокоят.

Я кивнул, отошел к пальме, сел на песок, прислонившись спиной к стволу.

Завтра. Завтра я буду в закрытом оазисе. Завтра, может быть, смогу позвонить. Если, конечно, там есть сеть. Если магофон оживет. Если меня не убьют стражи.

Слишком много «если»…

Я перекусил уже привычной едой, закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. На этот раз защиту ставить не стал — только окутался воздушным щитом. Не знаю, почему, я был уверен, что на меня не нападут — смысла в этом не было. Потому что завтра меня или убьют эти самые стражи, или я войду в закрытый оазис, но не на правах гостя, а на правах господина…