Я был немного шокирован и в то же время чувствовал, что это меня забавляет. Это место представляло собой пошлую фантазию на тему «Тысячи и одной ночи», натуральное продолжение Голливуда. Я подумал, что по мере того, как Марокко богатеет, оно во всём уподобляется Калифорнии. Возможно, в этом и заключается логика богатства? Возможно, наши представления о ценности, культуре и человеческом достоинстве старомодны? Уж конечно в современном Марракеше никто не страдал так, как это было в те времена, когда у власти стояли каиды.

Я уснул на кровати, чей полог из красного шёлка, массивные пурпурные подушки и жёлтые простыни посрамили бы своей помпезностью турецкого пашу, а утром на подносе из розового дерева, серебра и перламутра мне подали кофе и круассаны, ни в чём не уступавшие тем, что я пробовал в Париже. Я принял душ в чёрно-серебряной кабине размером едва ли не с квартиру, в которой родился, затем побрился, оделся и спустился к бассейну, чтобы явиться на встречу — с виду случайную — в тени пальм, обрамляющих гостиничный сад.

Я вспомнил, как мы с Надей останавливались в маленьком отеле на окраине медины и видели рассвет, встающий в бледной дымке розового и голубого: пальмы и эвкалипты, тёмно-зелёные на фоне красных стен города. Из какой-то закрытой лавки доносилась гулкая музыка лютни и барабана Руиша Мохамеда, в то время как в другом месте Аззахия пела о метафизической любви, вызывая в воображении образы птиц, животных и цветов, столь же яркие, как любая картина. Это была идеальная жизнь Марракеша или, по крайней мере, идеальный миг, пауза перед началом дня. Запах сладкого мятного чая сливался с ароматом пекущегося хлеба и древесного дыма. Она говорила мне, как сильно любит меня и что будет любить всегда, и я снова обладал ею, пока звуки города нарастали вокруг нас, подобно симфонии.

Возле бассейна уже собралось несколько американцев и немцев, отличавшихся друг от друга разве что оттенком средств для загара. Мой человек стоял и курил под апельсиновым деревом, по-видимому, заворожённый ярко-розовыми цветами бугенвиллеи. Он был высок и красив, напомнив мне египетского киноактёра, которого я часто видел на рекламных щитах в Касабланке. Лет тридцати пяти, с тёмными ироничными глазами, тщательно уложенными чёрными кудрявыми волосами и усами, он был одет в серый шёлковый костюм, купленный явно не по эту сторону Итальянской Ривьеры. Его имя и даже псевдоним были мне неизвестны, но у нас имелся довольно ребяческий словесный код для взаимной идентификации.

— Прекрасное утро, — сказал я.

— Как первое утро в раю. — Он улыбнулся. — Вы давно в Марракеше? — Он промурлыкал свои слова на каирский манер.

— Всего несколько часов. Я живу в Касабланке. У меня там бизнес. — ответил я по-французски.

Мы отошли от бассейна. Из-за стены отеля доносились звуки обычной городской торговли, голос муэдзина, радио, играющее хиты в стиле раи^{1}.

Я зевнул.

— Я всё ещё немного сонный. Прилетел поздно ночью. Из моей комнаты открывается великолепный вид на горы.

— К сожалению, у меня вид только на вестибюль. Вы ведёте бизнес в Марокко? Это интересно.

— Я занимаюсь антиквариатом.

— Какое совпадение, — промурлыкал он, обращаясь скорее к дереву, чем ко мне. — А я торгую хлопком. Сейчас нахожусь в Эсне, но сам из Александрии. Вы ведь бывали в Египте, полагаю?

— Довольно часто. Но сейчас я там почти ничего не покупаю.

— Экспортные ограничения на вещи такого рода сейчас крайне жёсткие. А если ограничений нет, то сразу становится ясно что вы покупаете подделку!

Мы поговорили ещё немного, затем пожали друг другу руки и условились встретиться перед обедом. Около полудня на извозчичьей пролётке мы отправились осматривать городские стены из розового песчаника, которые, помимо прочего, защищали медину от свирепых зимних песчаных бурь.

Мой спутник непрерывно курил. В конце концов я принял предложенную им сигарету «Мальборо» и с чувством огромного облегчения закурил. Мне казалось, что я отдаю свою свободу в руки старого, знакомого и не слишком сурового хозяина. Я всегда понимал главное значение слова «Ислам» — «покорность». Египтянин назвался Тауфиком аль-Булехом. Мы разговаривали на английском, из которого наш кучер знал всего несколько слов.

— Вы ведь захотите побеседовать с парнем? — Он бросил монетку в один дирхем стайке кричащих детей, бежавших за нашей повозкой. Одни бросились на землю за деньгами, другие продолжали бежать вровень с нами. Я восхитился их выносливости.

— Месье! — кричали они. — Ун дирхам! Ун дирхам!

Мне вспомнился рассказ одного английского друга о том, как во время Второй мировой войны он бегал за американскими джипами, выпрашивая жевательную резинку. Через дорогу рабочие восстанавливали стены, используя материалы и методы, не менявшиеся тысячу лет. Красная глина сливалась со старыми руинами домов и конюшен.

— В Магрибе куда чище, чем в Египте.

— Я мало что об этом знаю. — Мне показалось разумным не признаваться в своём полном неведении. — Он здесь, в Марракеше?

— Нет, нет. — Он повернул голову: наш кучер резко натянул поводья, чтобы вступить в яростный спор с человеком, чьего осла почти не было видно под огромной охапкой свежесобранной мяты. Схватившись за свою коричнево-белую полосатую джеллабу жестом столь же непристойным, сколь и непонятным, бербер ещё больше разозлил нашего извозчика и втянул в перепалку владельца другого осла. В это время пассажиры, садившиеся в стоявший неподалёку автобус (куда один мужчина как раз заталкивал двух только что купленных овец), с интересом повернулись, чтобы понаблюдать за спором вокруг первого осла, который наотрез отказывался сойти с асфальта на полосу утоптанной глины и освободить дорогу нашей пролётке. Тем временем к нам присоединился десяток удивительно красивых марракешских ребятишек, выпрашивающих ручки и деньги. Я игнорировал их, пока мы снова не тронулись, а затем швырнул им дешёвую шариковую ручку и немного мелких монет.

Аль-Булех продолжил:

— Парень родился во Франции, но его документы абсолютно подлинны. В его происхождении не может быть никаких сомнений.

— Его предки известны?

Египтянин от души расхохотался:

— О, ещё как!

— В моей сфере деятельности происхождение и подлинность имеют решающее значение, — заметил я.

Он понизил голос:

— Нет никаких сомнений в том, что наш юный друг — прямой потомок Пророка. По правде говоря, его кровь чище, чем у любого из когда-либо правивших Фатимидов.

Я скрыл своё удивление и мысленно проклял шефа за то, что тот не предупредил меня о столь фантастическом характере задания. Моё недоверие к алжирскому агенту возросло. Неужели меня втягивают в какое-то причудливое похищение? Даже в первые годы моей службы в конторе подобные авантюры уже вышли из моды.

Мы вместе отправились на площадь Джамаа-эль-Фна. Огромная центральная площадь Марракеша, как обычно, была запружена торговцами, артистами и туристами. Я сказал своему спутнику, что это место всегда напоминало мне лондонскую Портобелло-Роуд. Здесь были торговцы специями и продуктовые лотки, фрукты и овощи, кастрюли и сковородки, а также две большие ручные тележки, доверху набитые всевозможными японскими электронными часами. Современные товары соседствовали с коврами, керамикой и инструментами, которые использовались здесь ещё со времён основания города, когда Вильгельм Завоеватель только делал Лондон своей столицей.

Мы сели за столик у входа в «Кафе де Франс». Я заказал простой эспрессо, а мой алжиро-египтянин — фильтр-кофе.

— Вы знаете, куда мы отправляемся завтра? — спросил он.

— Полагаю, мне предстоит поездка на другую сторону гор. — Я указал чашкой на далёкие вершины.

— В данный момент нам нужно быть предельно осторожными. — Главным образом из-за того, что у меня самого не было сигарет, я отказался от предложенного им «Мальборо».

После обеда мы прогулялись по базару, а затем отправились посмотреть сады Мажорель — Бу Саф Саф, вход в которые находился в небольшом переулке в районе Гелиз, недалеко от ворот Дуккала. Как обычно, в ботаническом саду почти не было людей, и я сразу же оказался очарован его умиротворением. Меня всегда восхищало умение арабов создавать зоны спокойствия, маленькие уголки рая на земле, хотя конкретно этот сад был делом рук французского художника.

— В Каире сейчас ничего подобного нет. — Аль-Булех был впечатлён. — Людям приходится ездить к пирамидам, если им хочется простора. Этот город должен стать для нас предостережением.

Я возразил, сказав, что Каир — один из моих любимых городов. Учитывая его тридцатимиллионное население, он являл собой великолепный пример того, как люди самых разных религий и политических взглядов могут уживаться вместе, пусть даже эта связь и хрупка.

Это не соответствовало его собственным взглядам. Сменив тему, он спросил, не знаю ли я некоего Фолькера из Мюнхена, у которого был небольшой частный музей игрушек возле открытого рынка. Не родственник ли он мне? Я ответил, что я не немец, родился под Прагой и эмигрировал с родителями в 1950-х годах. Он принял эту ложь так же легко, как принимал любую другую мою историю. У жителей Средиземноморья и Африки есть такое свойство: они судят о вас не по достоверности, а по качеству и увлекательности ваших рассказов. Ради него я тут же выдумал историю о побеге через нейтральную полосу, о стрелявших по нам пограничниках и о гибели моей маленькой сестры.

— И всё же теперь вы снова работаете на русских? — Он внезапно вернул наш разговор в русло реальности.

Я громко рассмеялся, и он присоединился ко мне — просто ради того, чтобы разрядить обстановку, как мне показалось. Раз уж мы не требуем хотя бы поверхностной логики от наших древних мифов и легенд, то зачем требовать её от современных?

Мы остановились у мозаичного фонтана под огромными перистыми ветвями деревьев, которые покрывали Землю ещё до того, как первая рыба выползла на сушу и наполнила лёгкие воздухом.

— На нас надвигается экономический кризис. — Он выпустил дым в небо, такое синее и неподвижное, словно его нарисовал какой-нибудь нью-йоркский поп-арт художник. — До сих пор королю Хасану удавалось сдерживать левых. Но демографический взрыв, крах европейских рынков сбыта, неспокойный, только что получивший образование и по большей части нетрудоустроенный средний класс, проблемы с Ливией — скоро ситуация станет взрывоопасной, вам не кажется?

Я согласился, что его прогноз имеет под собой основания, хотя втайне верил, что Марокко сможет решить свои проблемы и сохранить стабильность, которая в настоящее время делала его одной из самых прогрессивных стран Африки.

— У левых нет лидера, способного возглавить успешный переворот. В Национальном союзе народных сил у нас никого не осталось. Да и к тому же все попытки переворотов исходили от правых. Левым нужна достойная альтернатива Хасану. Его сыновья, понятное дело, не годятся. Хасан долго не протянет. И именно в этот момент у нас появится шанс склонить страну на свою сторону.

— Вы ждёте, что мы станем сотрудничать с вами в финансировании революции? — Я едва верил своим ушам.

— Это не выльется во что-то разрушительное. Не с теми картами, что у нас на руках.

— Я думал, ваши люди перестали поддерживать Полисарио?

Партизаны бывшей Испанской Сахары были нейтрализованы в своих попытках создать независимое государство и взять под контроль фосфатные рудники, которые приносили Марокко так много твёрдой валюты.

— Вы же знаете, под каким давлением мы находились. — Он пошёл по кирпичной дорожке к группе извилистых растений, чьи яркие, колючие цветы выдавали их происхождение из глубины континента. — Мы ожидали, что Соединённые Штаты сократят свою помощь. Вместо этого они её увеличили. Одно время они были почти так же щедры к Марокко, как к Израилю. И всё же Хасану как-то удавалось сохранять доверие всех сторон. Во многом благодаря его авторитету в исламском мире. Таких, как он, осталось немного. — Как я понял, он имел в виду, что Хасан был потомком Фатимы, дочери Пророка, что многими признавалось как чистейшая из всех королевских родословных. — То, что он выжил, доказало многим исламским лидерам, даже тем, кто был прямо настроен против его политики, что он — избранник Аллаха. Ну, вы и сами знаете. Его барака^{2} никогда не была столь очевидной.

Это была европейская логика, к которой я всегда относился с подозрением, если её излагал араб, и всё же снова был вынужден согласиться с ним. Это чисто арабское слово несло в себе глубокий смысл — смесь статуса, харизмы, наглости, обаяния и удачи. В мире, где правители, даже социалистические президенты, рассматривались как представители бога, а не только государства, это имело решающее значение теперь, когда фундаменталисты набирали такую силу. Мой шеф всегда жаловался, что наши люди в Москве упорно отказываются понимать: для мусульман, даже для наших собственных, политика и религия были синонимичными.

— Проблема, — продолжал мой спутник, — никогда не заключалась в том, как свергнуть Хасана, а в том, кто придёт ему на смену.

И снова я согласился. Из чисто сентиментальных соображений я не видел никакого смысла в замене Хасана, который с 1976 года (когда он, уведя свой народ в пустыню, мирно занял Испанскую Сахару) зарекомендовал себя как блестящий политик. Его авторитет в стране и во всём мире никогда не был так высок. Марокканские войска отважно сражались бок о бок с сирийцами на Голанских высотах, и в то же время Хасан призывал евреев возвращаться в его страну, проявляя к другим конфессиям ту терпимость, которую его великие предки практиковали на протяжении всего своего долгого правления в Африке и Европе. Он демонстрировал этическую и прагматическую мудрость, по меньшей мере равную мудрости Садата, и любой намёк на наше вмешательство в его правление лишил бы нас авторитета во всём мире.

Мне стало интересно, почему мой шеф, знавший о моём восхищении Хасаном, поручил мне это задание. Хасан обладал всеми теми великими качествами, которыми мог бы обладать Сталин. Но Сталин был несостоявшимся священником, так и не сумевшим умилостивить собственных призраков или примирить своё прошлое с будущим, ради которого он отказался от своего места на небесах. Самопожертвование всегда воспринимается с большим достоинством, если доказана ценность этой жертвы.