«Нас предаёт лишь то, что лживо в нас»
Джордж Мередит
За заброшенными лачугами и искусственными водоёмами, далеко в море, подобно холодной стене вокруг нашего мира, сгустился туман. Я видел, как сквозь него шёл нефтяной танкер, возвращавшийся из Залива, в то время как на гавань и неухоженные плоские крыши, над которыми, словно разбитые щиты, торчали спутниковые тарелки, оседала мелкая изморось. Я отошёл от окна, но не нашёл в комнате тепла.
— Ну, дорогой, ты же сам говорил! Панос — законченный ублюдок. — Она подошла ко мне, положила руку мне на плечо и прижалась головой к моей груди. — Простишь меня? — Её губы уже заранее предвкушали удовольствие от моего согласия.
В очередной раз я воспротивился этому ритуалу, что стоило немалых усилий.
— Я устал от того, что ты делаешь, — сказал я. — Я ухожу от тебя.
— Милый! — Её неверие на глазах сменялось яростью от перспективы лишиться привычного благословения. Мне стало интересно, не презирала ли она меня всегда, и не было ли каждое предательство, с которым я до сих пор мирился, следствием страха перед этой единственной ужасной истиной.
— Неверная... — начал я, но читать морали было выше моих сил. Я знал её с самого начала. Любая боль, которую она причиняла, была результатом моего собственного выбора. Я почувствовал отвращение и отступил от балкона. — Нам нужно расстаться, Надя.
— Меня это не устраивает. — Она взяла себя в руки. — Ты мне нужен.
— Мне больше нечего тебе дать. Я истощён.
— Я была эгоисткой. Я не подумала. — Но она почти сразу оставила этот тон, одновременно вернув себе и достоинство, и чувство реальности. Затем рассмеялась. Я лишь подтвердил её взгляд на мир. Её золотистая кожа отливала металлом, а глаза казались древними камнями.
— Я ухожу, — сказал я. — Я остановился в отеле на улице Радианс-дю-Соль. Будем на связи, ладно? Квартира мне понадобится не сразу. — У меня возник соблазн в последний раз коснуться её волос — таких же нежных и таких же жёстких, как её ласки, и столь же чёрных, как её глубочайшее отчаяние.
Я повернулся к ней спиной. Я повернулся спиной к Африке. Она прошла мимо меня и встала на балконе, намеренно снова вступив в поле моего зрения. Она ловила ладонями влагу, втирала её в волосы, размазывала маслянистую атмосферу Касабланки по лицу, рукам и плечам, смывая любые следы греха, которые, как ей казалось, всё ещё были заметны на её теле.
Лучше бы она не издавала тех ужасных, сдавленных звуков, когда я уходил.
Мой шеф встретил меня в бюро путешествий, которое было закрыто после обеда; его витринное стекло выходило на почти безлюдный бульвар Эмиля Золя, где в разгорающемся дневном свете проезжало несколько машин. Это был худой человек с усами, скроенными, как я догадывался, по грузинскому образцу, из-за чего он выглядел как карикатура на Сталина с волчьим лицом — чего сам не осознавал и пришёл бы в ужас, если бы узнал об этом. Фамилия его была Яголовский. Он родился в Риге и принадлежал к той новой породе традиционалистов, что зародилась в горбачёвский период. Мы сидели рядом в пустых креслах и смотрели на отражавшееся в окне магазина видео с пляжами Барбадоса.
— Вы уже составили свои планы? — спросил он.
— Между ней и мной всё кончено.
— И вы довольны этим? — Яголовский покровительственно-одобрительно заулыбался. — Сильный парень. Молодец!
Я уже много лет не слышал подобной похвалы.
Всё это произошло довольно давно, до того как я занял свой последний пост в Англии, и во время того затянувшегося странного периода, предшествовавшего началу Мировой войны. После работы в Афинах и перед тем, как обосноваться в Лондоне, я трудился в Касабланке. Большинство людей скажут вам, что Касабланка — это не настоящий Марокко, но она остаётся моей любимицей. Она была огромной даже в те дни, с населением около семи миллионов человек, большая часть которых жила в трущобах; в ней было мало примечательных черт, и даже её медина отдавала той дешёвой гнильцой, что присуща худшим промышленным портам. Туристический бизнес, державшийся в основном на богартовском мифе, выстроил курортные посёлки вдоль довольно мрачных и опасных пляжей, ряд лагун для купания и несколько ресторанов с названиями вроде «Вилла Таити» и, конечно же, «Кафе Америкэн», которые выглядели ещё более неприглядными в ненастье, столь часто приходившее со стороны Атлантики.
Годы дождей, последовавшие за засухой 70-х и 80-х годов, конечно, пошли Марокко на пользу, что помогло этой стране стать одной из самых богатых в Африке, но во время моего пребывания в Касабланке большинство людей беспокоились о том, как дождливая погода отразится на их туристическом бизнесе.
Если на портовый трафик и фабрики дождь не оказывал серьёзного влияния, то для жителей бесчисленных трущоб он был облегчением, поскольку рассеивал смог Касы, не уступавший лос-анджелесскому, и делал город немного здоровее. Какое-то время местным предпринимателям удавалось продавать копии лёгких плащей Burberry туристам, решившим выжать хоть каплю романтики из города, имевшего больше общего с суровой реальностью Ливерпуля, чем с фантазиями Голливуда.
Как обычно, я работал торговцем произведениями искусства, специализируясь в основном на североафриканских древностях, и обосновался под именем Эриха Фолькера, чешского эмигранта, в старом портовом квартале на улице Сур-эль-Джедид, которая становилась модной среди успешной марокканской богемы, главным образом художников и фотографов.
— Женщины — это горе, — сказал Яголовский. — Тебе ли этого не знать. — Из уважения ко мне он не стал прикуривать зажатую между пальцами сигарету. Я как раз совершал одну из попыток бросить курить. — Вам повезло, что подвернулась эта работа. — Даже в своём сочувственном настроении он напоминал мне шутливого Сталина, готового предать какого-нибудь старого товарища. — Она уведёт вас из Касабланки. А когда вернётесь, то можете не бояться — она уже найдёт себе нового покровителя. — Он откашлялся и взял папку. — Им грош цена в базарный день.
Я с благодарностью принял его слова. На том этапе я не нуждался в утешении. Я был рад уехать.
— Вам ведь нравится Марракеш?
— Как место для отдыха. Это моя цель?
— Первоначальная. Вы остановитесь в «Мамунии». Это довольно известный отель.
«Мамуния» оставалась самым знаменитым отелем Марокко на протяжении полувека и, подобно другим легендарным отелям по всему миру, никогда полностью не теряла своей романтики и не переставала слегка разочаровывать тех, кто годами грезил о том, как туда попадёт. Я предпочитал небольшие отели в медине или Эс-Саади, куда съезжались французские артисты и откуда открывался не менее великолепный вид на Высокий Атлас. Но, по крайней мере, в «Мамунии» я никогда не был с Надей.
— Это было любимое место Черчилля. — Я посмотрел сквозь отражение волн в окне и решительно взял себя в руки. — Он писал картины в их садах. И, кажется, там бывали де Голль и Рузвельт. Возможно, Сталин. Джон Фостер Даллес. И, конечно, все эти эмиры и короли с той стороны Суэца. Похоже, мне предстоит вращаться в обществе более приличного класса.
Когда я взглянул на него, Яголовский ухмылялся.
— Просто более состоятельного класса. Боюсь, никаких саудовских принцев или султанов Персидского залива не будет. — Он изложил первую часть моего задания, которая заключалась в том, чтобы установить контакт с алжирским агентом, который зарегистрируется в «Мамунии» под видом египетского бизнесмена.
Хотя официально Марокко больше не находилось в состоянии войны с Алжиром, который, судя по всему, отказался от амбиций в бывшей Испанской Сахаре и прекратил поддержку партизан Полисарио, под ковром всё ещё бурлила нешуточная политическая активность, во многом, разумеется, связанная с Ливией и недовольством Алжира тем, что у него нет выхода к Атлантическому побережью. По этой причине мы продолжали содержать один отдел в Касабланке, а другой — в Алжире.
— Полагаю, вы хотите, чтобы я выехал завтра, — сказал я.
Поднеся незажженную сигарету к своим густым усам, Яголовский хмыкнул и покачал головой.
— Сегодня вечером, — ответил он. — Со своим египетским бизнесменом вы встретитесь утром. Но, поверьте мне, это должно отвлечь вас от ваших проблем.
Самолёт на Марракеш был забит бледными туристами, летевшими дальше в Агадир, чьи пляжи были золотыми, а отели — высокими и белыми. Город, разрушенный Богом, как говорили о землетрясении, восстановленный Человеком и населённый Сатаной. Думаю, Сатана был эвфемизмом для Европы. Самым близким хотя бы к простому джинну, что я видел на этом марокканском Майами-Бич, был немецкий отпускник, крадущийся на рассвете, чтобы занять шезлонг, бросив на него полотенце. Это место целиком состояло из отелей, ресторанов и туристических лавок и представляло собой, как мне казалось, печальное видение будущего Марокко.
Моя собственная страна в те дни тоже отчаянно нуждалась в твёрдой валюте, поэтому я сочувствовал марокканской политике, хотя и сожалел о признаках стандартизации, грозившей разместить по магазину "Лора Эшли" и "Макдональдсу" во всех однообразных торговых центрах от Москвы до Мельбурна. Марракеш сохранил так много собственного характера благодаря своему расположению в одном из богатейших сельскохозяйственных районов страны, в то время как берберы не столько сопротивлялись язвам капитализма, сколько попросту игнорировали те его аспекты, в которых не нуждались.
Не в моём характере выносить суждения, но я был бы счастлив, если бы туристическая индустрия ограничилась атлантическим побережьем Северной Африки.
Путь был недолгим. К тому времени, как мы приземлились в аэропорту Менара, я ни о чём не думал, кроме Нади, и, разумеется, сдавал позиции. Пройдя от самолёта к зданию аэровокзала, я надел широкополую панаму и глубоко вдохнул расслабляющий зной, обратив лицо к небу, в котором было что-то от той тёмной, лишённого влаги пустынной синевы небес, что бывает за Высоким Атласом. Несущие службу солдаты курили и болтали, проявляя к нам лишь мимолётный интерес. Я вспомнил, что мне так нравилось в Марракеше и почему я боялся его притяжения. Из всех городов Магриба он обладал наибольшей любовью к удовольствиям, беспечностью и добродушием, которые напоминали мне Каир. Французы никогда не чувствовали себя в безопасности в Марракеше. Я думаю, что его непринуждённая уверенность проистекала из некогда господствующего положения как центра великой Берберской империи от Пиренеев до Сахары, успешно сопротивлявшейся всем потенциальным иноземным завоевателям. Пожалуй, осторожный цинизм Касабланки, выработанный на службе у десятка хозяев, был мне ближе.
Пройдя раздражающие ритуалы паспортного и таможенного контроля, где упорно не желали отличать местных жителей от призжих, я поймал такси до «Мамунии». Я болтал по-французски с водителем, который принял меня за туриста и порекомендовал кучу родственников для приобретения любых товаров или услуг, которые могли бы мне понадобиться. Я не подал виду, что знаю арабский. У меня вошло в привычку делать вид, будто я плохо владею языками. Люди склонны раскрывать гораздо больше, если думают, что вы знаете всего пару слов на их родном наречии.
Пока мы ехали по широким красным проспектам квартала Менара в новом городе, я вспомнил, как мы с Надей бродили по этим улицам, когда только сошлись. Сейчас я чувствовал больше боли, чем считал возможным. Мне стало интересно, было ли это важным заданием или же мой шеф, зная, что в моих интересах побыть вдали от Касабланки как можно дольше, сделал мне одолжение. Он, как и все ему подобные, проявлял отцовскую, а порой и нежелательную заботу о личной жизни своих сотрудников. Так уж заведено у нас в конторе, причём ещё с дореволюционных времён.
Что касается меня, то я был бы несчастлив без этой заботы. «Следуй правилам и наслаждайся любовью Отца», как говаривали священники в нашем городке. Моя мать любила эту фразу и иногда повторяла её как литанию. Правила моего собственного отца были незыблемы, но я не мог сказать, что он любил кого-то из нас.
Я вырос в тени Сталина, и хотя к тому времени, как я научился читать, он уже умер, старые привычки продолжали жить. Из-за этого мы порой медлим с принятием решений, даже сейчас. Но зачастую в этом нет ничего плохого.
Наглядным примером стало наше решение остаться в Магрибе, в то время как почти все остальные страны полностью ликвидировали свои представительства, оставив обычно по одному сотруднику при консульстве. Один мой американский приятель, который догадывался о моей работе, так же, как я догадывался о его, забавлялся этим: «Вы, русские, держите в тёплых странах столько сотрудников, сколько вообще можете себе позволить. Я не виню вас, учитывая ваш ужасный климат, но среди большинства разведок это стало просто дежурной шуткой. Ваши начальники хотят гарантировать себе несколько солнечных дней каждый год». Это напомнило мне обо всех тех инженерах, военных экспертах и техниках, которые добровольно вызвались работать, к примеру, в Ливии, и о том, каким разочарованием для некоторых коллег оказался Афганистан с его жуткими зимами.
Мы ехали по широким улицам, обсаженным высокими пальмами, в обрамлении красно-коричневых стен и кованых решёток, за которыми угадывались виллы, украшенные яркой плиткой и пастельной побелкой, с яркими вьющимися цветами и виноградными лозами, пышными кустарниками и деревьями — Новый город, который мы привыкли называть Французским городом, лежащий за стенами медины. «Мамуния» была почти такой же знаменитой достопримечательностью, как и высокий элегантный силуэт мечети Аль-Кутубия, Мечети Книготорговцев, где в окрестных лавках снова можно было приобрести изысканно напечатанные издания комментариев Ибн Рушда к Аристотелю, математические трактаты аль-Хорезми, а также бесчисленные издания Корана. Однако, в отличие от мечети, «Мамуния», расположенная сразу за высокими зубчатыми стенами медины у ворот Джедид, изменилась в угоду меняющимся временам. Мой чемодан забрал из такси человек, одетый словно для гастрольной постановки «Песни пустыни», и унёс его в вестибюль, оформленный наполовину в стиле репродукцией ар-деко, наполовину — под интерьер лос-анджелесского ресторана Dar Maghreb.