Египтянин снова заговорил о своей навязчивой идее:

— В жилах этого мальчика течёт кровь Альмохадов, Фатимидов и Аббасидов. Демонстрируя растущую поддержку ортодоксальности, он мог бы завоевать беспрецедентное влияние во всём исламском мире, который впервые в истории мог бы стать по-настоящему единым!

— Под чьим началом? — спросил я.

Он не ответил.

Мы вернулись из садов и прошлись по торговым улицам Французского квартала. Он остановился на площади 16 Ноября перед салоном мотоциклов. Уставившись в витрину, аль-Булех с удивлением разглядывал плакат, на котором три японские женщины в закрытых купальниках рекламировали новый «Кавасаки».

— Вам не кажется, что мы изрядно отстали от жизни в нашей профессии? — сказал я. — Японцы занимаются коммерческим шпионажем, империей рынка. В этом куда больше смысла.

Он, как и следовало ожидать, выразил неодобрение:

— Смысл, конечно, есть, если у вас есть что продавать. В наши дни у Москвы очень мало того, что нужно людям. Вы полагались на экспорт идеала.

— Но сейчас это немного устарело. В наши дни мы пытаемся выйти на потребительский рынок. Мы просто давно не практиковались.

Он пренебрежительно отмахнулся:

— Если война не разрастётся, у вас всё получится, я уверен. У вас всё ещё есть низкооплачиваемая и чрезвычайно дисциплинированная рабочая сила.

Его ирония показалась мне безвкусной. Я по-прежнему с подозрением относился к арабским социалистам. Мне было комфортнее с традиционными искателями власти.

Мы вернулись в «Мамунию», и я поднялся в свой номер, договорившись встретиться с ним за ужином. Повинуясь порыву, я попытался дозвониться в Касабланку, но мне ответили, что никто не снимает трубку. Пытаясь не думать о Наде, я включил телевизор и стал смотреть фильм с Джеймсом Кэгни «Янки Дудль Денди», дублированный на французский язык с арабскими субтитрами. В конце концов я выключил телевизор и послушал новости по радио. Как обычно, Англия оправдывала перед своими союзниками по ЕС очередное проявление американской дипломатии канонерок, в то время как Израиль обвинял Сирию в вооружении палестинских партизан, недавно примкнувших к ООП. Вторжение Южной Африки в Мозамбик и пограничный спор Ливии с Тунисом, похоже, проходили без какого-либо сопротивления.

Эти привычные сводки были почти утешительными. Когда следом начались трансляции фольклорных выступлений, они заставили меня поморщиться, после чего я наткнулся на тунисскую дискуссию о меняющемся облике Франции. Жители Магриба разделяют то сложное очарование своими бывшими правителями, которое индусы испытывают к англичанам. Не все выигрывают от колониализма, и во имя западного прогресса приходится нести много потерь, но я не могу списывать всякую империалистическую экспансию как исключительно вредную. Я был воспитан в традиции, которая в некоммунистическом мире стала старомодной ещё до моего рождения, и мне до сих пор трудно не смотреть с отеческой заботой на то, что когда-то именовалось Третьим миром, тем более что там преобладает патернализм. Мы, русские, понимаем и принимаем природу власти куда охотнее, чем, к примеру, амбивалентные англичане или те, кто унаследовал и развил их особый тип империализма — американцы.

Пока я балансировал на грани сна, я не думал о том, что рассказал мне аль-Булех. История египтянина казалась фантастической выдумкой какой-нибудь далёкой разведслужбы, у которой просто не осталось реальных дел. По утверждению алжирцев, мне предстояло встретиться с молодым человеком, чьё шарифское происхождение — только по одной из линий — восходило к султанам Марракеша из династии Алавитов XVII века. Обладая столь мощным родством, утверждал египтянин, можно было бы сместить Хасана и его семью и установить в Рабате режим, более тесно связанный с социалистическим миром. Мне этот план, даже если бы происхождение парня было безупречным, казался настолько бессмысленным и напоминающим глупый османский заговор XIX века, что я едва удерживался от того, чтобы не высмеять его прямо на месте. И всё же египтянин показал себя человеком, глубоко вовлечённым и преданным этому замыслу. Без сомнения, у него были и свои, сопутствующие амбиции.

— Подождите, пока вы с ним не встретитесь, — сказал он. — Он вас покорит.

У меня был приказ. Выбора не оставалось. На следующее утро нам предстояло перевалить через Высокий Атлас и направиться в небольшой городок на краю Сахары, который был колонизирован «Клуб Мед^{3}» и посещался преимущественно французами среднего класса в возрасте под сорок. В 1928 году Уарзазат был гарнизонным городком Иностранного легиона на месте старой касбы^{4} и не раз подвергался нападениям различных банд решительных повстанцев, которые отказывались принимать европейское покровительство и не были окончательно усмирены даже к началу Второй мировой войны.

В то время трасса P31, ведущая через перевал Тизи-н-Тичка к долине Драа, после первых нескольких миль становилась довольно унылой, поднимаясь примерно на 8000 футов среди вершин, всё ещё покрытых снегом и часто столь же бесплодных, как те районы Озёрного края в Англии, где я в 1960-х годах, будучи студентом по обмену, ходил в походы. До весны, когда дикие цветы делают их яркими, это ничем не примечательные горы, усеянные полуразрушенными касбами, из которых местные вожди, контролировавшие караванные пути и тропы, совершали набеги столь же успешно, как шотландские разбойные бароны в Хайленде.

Мой спутник, очевидно знакомый с этим хребтом, вёл наш арендованный в Avis «Рено» на бешеной скорости по горным дорогам, непрерывно сигналя и временами едва избегая столкновения с грузовиком или туристическим автобусом. Радио работало на полную мощность. «Слишком устал, чтобы дойти, слишком устал, чтобы бороться за это», — подпевал аль-Булех группе Eagles. Спускаясь к Драа, мы двигались вдоль вади Имини на юго-восток через сланцевые склоны и серо-чёрные скалы, изредка оживляемые чахлой зеленью, узкой полоской возделываемой земли, небольшим стадом коз или пыльной разрушенной башней.

На протяжении двадцати лет Старый Уарзазат, столица провинции, служил съёмочной площадкой для столь многих голливудских фильмов, что сразу же заиграл в душе романтической струной. Невысокие симпатичные дома, зубчатые стены, полуразрушенная касба, пальмы и оазисы, куда кочевники приходили торговать, были знакомы каждому, кто хоть раз видел «Лоуренса Аравийского». Реальность столь полностью подтверждала фантазию, что казалось, будто это одно и то же.

Аль-Булех немного рассказал мне о своей работе с партизанами Полисарио. По его словам, ещё недавно они разбивали лагеря всего в сотне миль отсюда. Алжирцы были слишком осторожны, чтобы напрямую задействовать своих людей, поэтому офицеры связи, как и сам аль-Булех, были выходцами из дружественных арабских стран, либо недовольные берберы, а иногда и марокканские туареги, подыскивающие новые варианты для карьерного роста. Под давлением с нашей стороны, а также со стороны американцев и Лиги арабских государств, Алжир согласился прекратить даже косвенную поддержку Полисарио. Война истощала всех и приносила партизанам лишь чисто стратегические результаты. Ирония судьбы заключалась в том, что в своё время Марокко было вынуждено вкладывать в это конкретное противостояние больше людей и средств, чем французы тратили на удержание власти над всем Магрибом.

Аль-Булех устал от дороги и хотел выпить. Я предложил остановиться в местечке под названием «Зитун», что переводилось как «Оливковая роща», но он покачал головой.

— В Уарзазате теперь трудно найти приличный бар. В «Зитуне» не продают алкоголь. Знаете, какое-то время у «Клуб Мед» тут была монополия. Вы когда-нибудь пробовали купить пива в Мулай-Идрисе?

— Вряд ли это удачный пример. Это же священный город.

Он пожал плечами. Как и многие молодые арабы, он отождествлял употребление алкоголя с современностью. Он ни за что не пошёл бы в кафе, где не наливают спиртное, точно так же, как не стал бы сидеть и слушать любовные песни Умм Кай Тоум, классической египетской певицы, которой я восхищался. По его словам, он слушал только американский поп, например, Dire Straits.

— То есть, — ответил я, — вы предпочитаете слушать, как немолодые миллионеры из Сан-Луис-Обиспо завывают о своём презрении к микроволновкам и цветным телевизорам?

В его голосе звучала знакомая нотка пуританства, перекликавшаяся с мыслями знакомых мне писателей, отвергавших сюжетность, или художников, ненавидевших всё хоть сколько-нибудь фигуративное — позиция, которая в Европе лет двадцать назад казалась радикально прогрессивной, но теперь вызывала у меня лишь неловкость. Мы вступили в более консервативную фазу нашей культурной истории, и это меня утешало. Но, по крайней мере, он приоткрыл передо мной свои моральные взгляды, и я почувствовал приятное удовлетворение, словно таинственным образом получил преимущество в незнакомой игре.

Недалеко от старой касбы Глауи мы нашли приятный ресторанчик со столиками на крыше, откуда открывался вид на постоянно разрастающуюся главную улицу Уарзазата, где в лавках туристам продавали побрякушки, изделия ручной работы и пакистанские латунные поделки. В беспощадной, почти пустынной жаре немецкие автомобили лавировали, пытаясь разъехаться с ослами, велосипедами, всадниками и старыми грузовиками, чьё пёстрое убранство напоминало палатки кочевников, мимо которых мы проезжали по пути сюда. Один раз мимо промаршировал отряд подтянутых марокканских солдат. Я чуть было не принял их за десантников. Их присутствие меня удивило.

— Что, в Сахаре снова начинаются проблемы? — спросил я, потягивая «Вальгрейв».

— Кто знает? — Он вытянул свои длинные ноги и был расслаблен так же, как и полные надежд коты, что вежливо сидели вокруг нас.

— Возможно, вы? — с сарказмом заметил я. Я догадывался, что у него большие амбиции.

— О, мы всего лишь посредники. Вы же это понимаете. В лучшем случае, мальчики на побегушках. Даже вы, месье Фолькер, несмотря на ваш ранг.

Меня слегка позабавила эта демонстрация осведомлённости. У меня не было на него никаких данных, но кто-то явно показал ему моё досье.

— Я простой торговец антиквариатом, — сказал я. — Чешский эмигрант.

— Я и забыл. — Это прозвучало как искреннее извинение.

Когда он допил пиво, мы поехали к корпусам «Клуб Мед». Огромные стены в стиле касбы выглядели так, словно могли бы выдержать натиск всей племенной армии Абд аль-Крима в 1920-х годах. Если бы не какой-то особый пропуск, который предъявил аль-Булех, думаю, мы бы не смогли добраться до зоны регистрации.

Заведение было оформлено во франко-мавританском стиле — довольно неудачном сочетании двух великолепных эстетик, и нас встретила хорошенькая молодая берберка, стильно одетая в парижский повседневный наряд. Её звали Р'Кия, и она была специалистом по связям с клиентами. Её предупредили о нашем визите. Обычно, по её словам, клуб не приветствует визиты родственников. Она была очаровательна. Она была уверена, что мы понимаем, почему существуют эти правила.

Я ответил, что и сам большой сторонник правил, и она выказала подкупающую благодарность. Она провела нас мимо бассейна, где почти обнажённые женщины нежились на шезлонгах, а их мужчины играли в водный футбол или читали шпионские детективы в мягких обложках. Мы прошли через арку, поднялись по короткой лестнице и остановились перед ярко-синей дверью, в которую она постучала.

Пока мы ждали, я заметил:

— У вас тут свой собственный мир.

Мы все говорили по-французски.

— Да. Отсюда можно вообще не выходить, если не хочется. Всё предусмотрено. — Она позвала через дверь: — Месье Макен. К вам пришли ваш дядя и его друг.

Дверь открыл красивый юноша лет двадцати, одетый в шорты и серую шёлковую пляжную рубашку. Он был ниже среднего роста, но обладал телосложением бодибилдера. Он пожал нам руки, поздоровавшись с изысканным парижским акцентом. Я догадался, что французский был для него родным языком. Сразу стало понятно, почему аль-Булех был так уверен в успехе и почему наш одесский офис поверил в эту схему. Мальчик буквально излучал бараку.

Ален Макэни ничего не знал о причастности моих людей и, как я полагаю, его никто не извещал об исторической миссии, уготованной ему каким-то отделом алжирских спецслужб, состряпавшим этот руританский заговор с целью поставить во главе марокканского государства. Аль-Булех описывал мне своё видение: блистательный новый монарх, являющийся из пустыни во главе оснащённой алжирцами и Советами армии, чтобы объединить Магриб, включая Ливию, в одну мощную державу. Каким бы диким ни был этот план, в те времена всеобщих перемен многие поверили бы в него. Мифы о надежде были в дефиците. Это был далеко не самый причудливый план, изобретённый мировыми разведками, и не самый опасный. Действительно, оглядываясь назад, я вижу в нём даже некоторую невинность. Однако тогда, в совершенно ином политическом климате, я был настроен крайне скептически.

Макэни отвёл нас в бар с широким балконом, с которого открывался вид на зубчатые крепостные стены, пальмы и мелководный ручей. Когда я попытался заплатить за наши напитки, он рассмеялся и протянул официанту несколько цветных бусин из своего кармана.

— Это единственная валюта, которая у нас здесь разрешена.

Мальчик верил, что проходит собеседование на ответственную должность представителя одного из крупных международных банков, где его происхождение сослужит ему отличную службу в работе с арабскими клиентами.

Я расспросил его о родителях — они оба были парижанами во втором поколении. Его дед по отцу приехал из Ливана, а бабушка — с Синая. Во время войны они жили в Касабланке. Его дедушка и бабушка по материнской линии были палестинскими арабами, эмигрировавшими в Лион после 1947 года. У него были свидетельства о рождении, семейные фотографии, всевозможные документы от доброй половины французских и арабских ведомств, включая упоминания о его предках в различных исламских исторических текстах. Его дед по отцовской линии был сыном общего предка марокканских султанов. Это была выдающаяся семья исламских судей и учёных. Занявшись торговлей во Франции, они какое-то время были очень богаты. У меня не было сомнений в его родословной, как не удивляло и недавнее прошлое его семьи. Не каждый ведь жаждет быть принцем или выдающимся святым мужем.