Утром я проснулась с трещащей головой. Оказалось, Аня и Оля внимательно следили за мной в интернете. Видимо, теперь это любимое занятие всех, кто был со мной знаком. Они знали все, даже то, о чем не догадывалась я. Разговор получился суперпродуктивным. Я наплакалась, пока они ели ягодное желе, которое зачерпывали сухариками. Обе не комментировали, но в их глазах я видела одно: беги. Беги, пока не поздно. Хотя уже давно поздно.

Дядя Олег написал вечером, что моя стажировка окончена и что я прекрасно с ней справилась. Поблагодарила его, хотя и расстроилась, что больше не нужно ходить на работу. Это оказалось в разы интереснее, чем учиться. К тому же здорово помогало отвлечься.

Я умылась ледяной водой. Горячую воду в общаге отключили. Когда я вернулась в комнату, наконец разблокировала телефон, ожидая увидеть тонну сообщений от Максима. Но их не было. Ни одного. Вместо этого в непрочитанных висел чат с Сашей. Обычно с ним разговаривал Максим, но сегодня меня что-то дернуло зайти в него.

Я удивилась, заметив, что вся предыдущая переписка стерта. Раньше всегда все оставалось. Максим нередко пересылал старые сообщения, ленясь придумывать в этом непонятном нескончаемом разговоре что-то новое и остроумное. Да и любил показывать мне особенно смешные, с его точки зрения, моменты.

Изменщик: «И что, думаешь, она никогда не узнает? Да мы же с ее телефона переписываемся, урод! Я уже сделал ей больно однажды, ты теперь собираешься окончательно уничтожить Еву? Как она только не заметила, какой ты на самом деле! Говнюк! Чтоб тебя машина сбила! Да чтоб тебе ракеткой по лицу заехали! От всей души желаю провалиться на всех отборах и вылететь из всех соревнований! Пусть твои звания и награды аннулируют за то, какой ты мудак!»

После сообщения висели непрогруженные фотки. Нажала на них, ожидая чего угодно, кроме достаточно откровенных кадров Лизы и Максима. Все явно сделаны в разные дни, везде они вместе смотрели в кадр, совершенно ничего не стесняясь, много где целовались. Внутри что-то оборвалось. Я заблокировала Сашу, но сообщения удалять не стала. Сделала скриншоты и сохранила фотографии на случай, если понадобятся доказательства.

Только потом дошло, что увидела. Руки затряслись так сильно, что телефон упал на пол. Горло пересохло. Дышать удавалось с трудом даже через раз. Я сипло хватала ртом воздух, пытаясь глотнуть хоть немного кислорода.

Да как он мог! Говорил, клялся, что между ними не было ничего серьезного, а сам! И когда только сделаны эти проклятые фотографии? Когда мы были вместе? Забила в интернете их имена по отдельности и вместе, не нашла ничего похожего в открытом доступе. Видимо, скрывали как могли. Ну конечно, скрывали. Иначе зачем удалил всю переписку? Я даже после расставания с Сашей этого не сделала! Явно что-то не так! Из глаз снова полились слезы.

Аня скатилась с кровати, выхватывая у меня телефон.

– Ах ты падла!!! – вскрикнула она, стукнув ладонью по полу.

– Что там? – Оля проснулась от резкого крика.

– Да ты сама посмотри!

Девочки уткнулись в телефон, о чем-то возмущенно перешептываясь и периодически поглядывая на меня.

– Ты же говорила, Максим сам с ним переписывается. – Из-за неожиданных новостей Оля очень быстро проснулась.

Я только кивнула, потому что горло снова сжал спазм. Боялась задохнуться от боли, так плохо мне стало. Не верилось, что он мог так на меня смотреть, а потом обжиматься с Лизой. Когда только успевал? Вроде почти все время проводили вместе…

От внезапной догадки стало еще хуже. Тренировки! Они иногда длились дольше обычного. А может, они вообще не должны столько длиться? Может, они у Максима даже не каждый день? Я уткнулась лбом в грязный липкий пол. Хотя он был чище, чем мое сердце, в которое только что бессовестно наплевали.

– Так, а ну, вставай! – Оля легко оторвала меня от пола. – Он щас на тренировке? До скольки?

– До трех. – Я всхлипнула, пялясь на часы, висящие на стене.

Все-таки не зря дразнили Вангой. Не верила сама себе, хотя мерзкое ощущение никак не оставляло. Не зря! Голова закружилась. Почему снова со мной? Почему?!

– Тут и говорить не о чем, после того что ты вчера рассказала. Одевайся, щас спустишься, мы следом. Аня такси вызовет, поедем быстро собирать твои вещи, пока его нет. Дашь ему возможность объясниться – и все, он убедит тебя, что ни в чем не виноват. Еще бы, с такими красивущими глазами можно врать и не беспокоиться о разоблачении. Вернешься домой, подумаешь и сама решишь, хочешь обсуждать все это или нет.

Спорить сил не было. Сердце разрывалось, каждый шаг давался неимоверно тяжело. Я кое-как слезла со второго этажа. Скоро вышли девочки. Они загрузили меня в машину, а потом так же дружно выгрузили. В квартире застыли столбом, осматривая обстановку.

Я объясняла, где что лежит. Они в четыре руки быстро собирали мои вещи, постоянно поглядывая на часы, боясь провозиться дольше положенного. Я удивилась, что одежды так много. Думала, будет одна сумочка, но их получилось аж четыре. Надеялась, подруги не положили в них ничего лишнего.

– А это что? – Оля зацепилась взглядом за холодильник.

– Билеты, – ответила я не глядя.

– Что?! На концерт и самолет? – Она присмотрелась и выдернула несколько листочков, прикрепленных магнитиком с нашей фотографией к холодной плоской поверхности. – Это тоже заберем.

– Зачем? Оставь, – протестовала я, но меня никто не слушал.

– Как зачем? Они на твое имя? На твое. Значит, ты можешь их вернуть, продать, не важно. И получить деньги, если они тебе понадобятся.

– Не буду я брать у него деньги, – отмахнулась я, чувствуя, что готова потерять сознание от переживаний. Перед глазами все плыло, дышать все еще удавалось через раз, а конечности и вовсе отказывались слушаться.

– Ничего, ничего. Всякое в жизни бывает. Давай пройдемся, проверишь, не забыли ли мы чего.

Девочки подхватили меня под руки и провели по квартире, открывая все шкафы и даже холодильник. Вроде бы забрали все. И даже не прихватили ничего лишнего. По крайней мере, на мой сильно затуманенный взгляд.

Все происходило слишком быстро. Я не успевала ни обдумать, ни смириться, ни протестовать. В целом это прекрасно вписывалось в концепцию наших отношений. В два часа дня меня посадили в такси вместе со всеми моими вещами, впихиваясь следом. В родительскую квартиру девочки меня буквально втащили, передав в руки встревоженной мамы.

Она пыталась со мной поговорить, но я снова разрыдалась. Аня что-то прошептала ей на ухо, а потом они с Олей ушли, виновато оглядываясь. Мама позвонила на работу и сказала, что ей нужен отгул. Потом попросила показать то, из-за чего я так плачу. Видимо, надеялась, что мне показалось.

Мы давно с ней не виделись и начинать общение с подобного было отвратительно. Но она утирала мне слезы, гладила по голове и приговаривала, что все будет хорошо. Фотографии ей не понравились, как и вся ситуация в целом.

Я говорила и говорила. Рассказала абсолютно все, даже то, что не сказала никому из подруг. Мама все внимательно слушала, хотя мы все еще сидели на полу в коридоре на куче из сумок. Кирилл пытался подойти, но мама его отгоняла, а потом и вовсе начала угрожать. Он перетащил мои вещи, ворча под нос, что так все это не оставит. Пришлось заставить его заблокировать Максима и пообещать не отвечать на звонки и сообщения.

В четвертом часу зазвонил мой телефон. Я сбросила. Потом снова сбросила. И сделала так еще раз десять. Потом зазвонил телефон моей мамы. Она ушла говорить в спальню. Я никогда не слышала, чтобы моя мама так кричала. Даже на Сашу. От слез уже болела голова, но у меня не было сил подняться.

Я думала, что у нас серьезные отношения. Казалось, Максим тоже меня любил, просто молчал, потому что в последние недели у нас все было очень сложно. Видимо, сложно было только у меня. Внезапно осенило, что фотографии могли быть сделаны как раз за то время, пока я задерживалась на работе и не подпускала его к себе. Конечно. Как он говорил? «Просто сбросить пар»? «Напряжение»? Раз ко мне не подойти.

Закрывая глаза, я видела ожившие кадры. Как он целует ее, обнимает, снимает одежду… Нет! Это невозможно! Как она шепчет его имя, как они вместе смеются надо мной. Обсуждают, издеваются. Думают, какая я дурочка, что снова кому-то поверила! А ведь надо было подумать об этом раньше… Слишком просто Максим воспринимал мое отдаление. Ни разу до вчерашнего дня ничего не сказал по поводу того, в каком состоянии нахожусь я и наши отношения. Считала, что переживает, боится меня отпугнуть, не знает, как подступиться. А ему было все равно! Ведь с Лизой-то всегда все было хорошо и просто. Что она там говорила? Что подождет? Ну вот, дождалась!

Я ведь знала, что это плохая идея. Знала, и все равно пошла на это. Потому что не смогла устоять. Слишком он милый, слишком настойчивый и обаятельный. Никогда. Больше никогда! Никого не пущу в свое сердце! Лучше умереть в одиночестве, чем все это. Я не выдержу, не выдержу… Не выдержу, если кто-то еще решит плюнуть в мое сердце.

Вернулась мама. Она выглядела безумно злой. Довела меня до их с папой спальни и укутала в одеяло. Потом принесла горячий чай с мятой и обнимала, пока я плакала. Она забрала у меня телефон и отключила дверной звонок вместе с домофоном.

Скоро в дверь стали стучать. Настойчиво. Очень долго. Телефон периодически вспыхивал от входящих звонков и сообщений в ее руках. Мама заблокировала мобильный, а потом вышла в коридор и через дверь сказала Максиму убираться. Они спорили, она начала угрожать вызовом полиции. Через какое-то время шум стих, но мама ко мне не вернулась.

Когда слезы стихли, я уснула. Потратила на них все силы. Проснулась от ласкового поглаживания по голове. Сначала дернулась, боясь, что кто-то все-таки пустил ко мне Максима, но потом разглядела в темноте силуэт отца.

Я бросилась ему на шею. У него всегда было столько уверенности в будущем, сколько не было ни у кого из всех моих знакомых. А я так отчаянно нуждалась хотя бы в капельке этого спокойствия. Хотелось знать, что все будет хорошо. Когда-нибудь потом. Что я снова смогу дышать свободно. Что стягивающая сердце невыносимая боль уйдет. Что я когда-нибудь смогу выйти из этой квартиры. Хотя бы на словах. Даже если это будет ложь.

Папа обнимал меня и гладил по голове столько, сколько мне было нужно. То есть несколько часов. За это время он не сдвинулся с места, не отошел в туалет, ничего не делал, только обнимал и гладил меня, давая мне то, в чем я так отчаянно нуждалась, – защиту.

– Я говорил с ним, – сказал он тихо, когда я наконец-то перестала дрожать.

– Зачем? – Я уткнулась в папино плечо. Родное плечо, которое всегда меня ждет. Которое ни за что не предаст. На которое никогда не ляжет какая-нибудь Лиза, издеваясь надо мной.

– Он не давал мне пройти. Преградил дорогу и умолял выслушать. Я выслушал.

Я отстранилась. Слишком боялась услышать, что не права.

– Ситуация сложная, неоднозначная. Он утверждает, что ничего не делал. А я не стал делать выводы, ведь ничего не знаю. Сказал ему, чтобы не трогал тебя до тех пор, пока ты сама не решишь с ним поговорить. – Отец гладил меня по голове, успокаивая.

– А если я не захочу, папа? – голос скрипел от непрекращающихся целый день слез.

– Значит, не захочешь. В последнее время ты вела себя странно. Не думаю, что это просто так. Между вами очевидно что-то произошло. И вы точно не смогли решить это самостоятельно. Возможно, все случилось так, как должно было. А возможно, и нет. Мы никогда не узнаем правильного ответа на этот вопрос. Потому что неправильного нет. Ты должна слушать только свое сердце. И разум, разумеется. Если они говорят тебе не общаться с ним, значит, сейчас не стоит. Но, возможно, когда-нибудь тебе этого захочется. Тогда вы все и обсудите. Или нет.

Я молча обдумывала услышанное. И где только он набрался такой мудрости? Стало чуть легче. Но все равно плохо.

– Мне так больно. – Пытаясь взять себя в руки, я изо всех сил вцепилась в папины плечи. – Я не говорила ему, но ведь я люблю его. Люблю. Сильно люблю, уже давно. А он, он… – Господи, да откуда во мне только взялось столько слез?

Папа снова обнял меня и принялся укачивать. Эту ночь я спала в родительской спальне с мамой, пока папа успокаивал Кирилла в детской. Мелкий тоже нервничал и переживал. Никто из них не мог видеть меня в таком состоянии, им было сложно. Они не могли, но все равно утешали меня ровно столько, сколько мне нужно.