Когда говорят, что дорога домой всегда короче — врут как дышат. Точнее, обобщают свой уютный опыт, в котором дорога домой — это электричка, пробка на МКАДе или, на худой конец, тропинка от дачи до станции. А вот когда дорога домой — это лига за лигой гнилой воды, за спиной у тебя потенциальная погоня тварей, а в отряде каждый второй этими тварям ранен, вот тогда никакая дорога короткой не бывает.

Выходили мы на рассвете, в самый серый час. Собирались молча и быстро, по отработаной привычке: скатать, увязать, проверить, не звенит ли. Ржава перетянула ногу свежей полосой, отрезанной от чьей-то запасной рубахи — судя по недовольному сопению Гуся, его. Валун нес свою сломанную руку в лубке с таким невозмутимым видом, будто это модный аксессуар. Лейр хромал, но хромал как-то аккуратно, экономно, словно и хромоту поставил себе тренировками. Вполне мог, кстати, вообще б не удивился. Я же шевелил перевязанным плечом и прислушивался к рукам — конечности после вчерашнего слушались, но глубоко в костях все еще стояло гадостное ощущение промороженной насквозь трубы. Жердь пристраивал за спиной мешок с кирпичом-накопителем, и делал это с нежностью, с какой не всякая мамаша лержит своего младенца.

— Теплый, зараза, — сообщил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Как бы даже не горячий.

— Радуйся, — отозвался Гесс, не открывая глаз. — Считай, персональная грелка.

Ядра Сайх с вечера прикопал в мокрый торф, обернув в тройной слой провощенной кожи — походный вариант ледника, спасибо Кривому за науку. Утром их выкопали, переложили остывшими за ночь камнями и распихали по двум мешкам, один из которых достался мне. Мешок был тяжелый, холодный и тянул от него откровенно потусторонней дрянью. Особенно тянуло от свертка в середине — ядра Пастыря, которое даже через кожу, камеи и мою потрепанную психику ощущалось как заноза. Крупная такая заноза, размером с гусиное яйцо и ценой, как я подозревал, в годовое жалованье всего нашего отряда. В трехмесячное так точно.

— Хороший темп держим до полудня минимум, — сказал Сайх вместо доброго утра. — Привал будет короткий, один. К закату должны выйти к Лагерю. Разведданные не молоко, но скиснуть могут. Вопросы? Вопросов нет. Пошли.

Шагалось, вопреки ожиданиям, неплохо. Выносливость делала свое незначительное дело, Исток свое — здесь, в Пятне, холод тек в меня непрерывной струйкой, подпирая силы, и я опять, как вчера на марафоне, оказался чуть ли не самым свежим в отряде. Радости мне это, правда, не доставляло. Потому что всю ночь, в перерывах между обрывками сна, я думал об одном и том же. О той доле такта, на которую сбился ритм башни. О том, как дыхание чудовищного насоса запнулось — как запинается человек, которому показалось, что его окликнули. И о том, что окликнул его, получается, я.

Показалось. Наверняка показалось. Я повторял себе это с упорством, достойным лучшего применения, и с каждым повтором верил все меньше.

Рассказывать я, понятное дело, никому ничего не собирался. Про «Переполнение» — да, тут выбора не было, Сайх ясно выразился, да и полтора десятка свидетелей моего фокуса с Пастырем не оставляли пространства для маневра. Навык взял с уровнем, в бою, все кристально честно — эту версию я отполировал за ночь до зеркального блеска, прогнал через воображаемого фон Аренна с его рентгеном и остался относительно доволен. А вот про башню, про ночной эксперимент с Чутьем, про этот сбившийся такт — молчать. Ну его нахер. Потому что одно дело — солдат с редким навыком, и совсем другое — солдат, на которого, возможно, обратила внимание тварь неизвестного, но уж явно не низкого ранга.

Первые твари, хвала Макаронному монстру, всего лишь ранга первого, нашлись через час с небольшим.

Чутье привычно уже кольнуло, тонкими иголками справа-спереди — три метки, мелкие и быстрые. Бесенята. Я поднял руку, отряд встал, оружие появилось в руках без единого лишнего звука — сработались, ничего не скажешь. Дорого далась эта сработанность, но далась.

— Трое, мелочь, — сказал я вполголоса. — Идут… — я вслушался и осекся. — Идут прямо на нас. По прямой.

— По прямой? — Гесс приоткрыл глаз.

— Ага. Как по нитке.

И они вышли —, действительно, как по нитке. Три серо-багровые тушки вынырнули из редкого камыша и порысили через открытую местность, друг за другом, гуськом, не пытаясь ни рассыпаться, ни обойти, ни хотя бы прикрыться от нас кочками. Просто бежали на нас, ровно и целеустремленно, как бегут на урок опаздывающие школотроны. Лейр снял первого на середине маршрута — стрела вошла в глазную россыпь, тушка кувыркнулась и осталась лежать. Второго и третьего это не впечатлило вообще. Они даже темп не сменили. Второго встретила Ржава. Третий добежал до меня, я принял его тычком в грудину, почти без «Удара» — на такое и тратиться было жаль, хоть и безлимит. Бесенок застыл, дернулся и стих.

Повисла пауза. Неправильная какая-то пауза.

— Это что сейчас было? — озвучил общую мысль Гусь. — Они чего, страх потеряли?

— У них его и не было, — Клык присел над тушкой, брезгливо переворачивая ее носком сапога. — Но мозги-то были. Эти мелкие — они ж больше разведка, им положено юлить, крутиться, путать. А эти поперли, как… — он поискал слово и не нашел.

— Ядра выньте, — распорядился Сайх. — И пошли. Некогда философствовать.

Ядра вынули. Три мутных фасолины отправились в мешок, к остальным, и мы двинулись дальше, а я шел и слушал болото своей паутиной. После вчерашнего ночного фокуса Чутье работало иначе. Не сильнее даже, скорее подробнее. Раньше метки тварей были для меня просто ледяными точками: есть, нет, ближе, дальше. Теперь у точек появилась текстура. Обычная тварь — она внутри дрожит, рябит мелкой рябью, как вода на ветру: голод, злость, настороженность, что там еще бывает у этой пакости. А те трое были ровные. Гладкие, как отполированные. Ни ряби, ни дрожи — только направление и ход, словно кто-то взял три фишки и двинул их по доске.

Я об этом тоже никому не сказал. Коллекция моих умолчаний росла не по дням, а по часам, и однажды за нее придется платить — это я понимал прекрасно. Но не сегодня.

К середине утра болото начало отпускать — гривки пошли шире, вода мельче, даже гнус вроде бы зверел чуть меньше…хотя нет, этот так же. Шли ходко, и Клык, поравнявшись со мной, от скуки разродился лекцией — оказывается, этот тип умел не только цедить блатные подколки.

— Ты железки-то бесовским, какие есть, не спеши сдавать, служивый, — он кивнул на тесак, который Ржава деловито приторочила к своему тюку еще после первой стычки. — Не все, во всяком случае. Это, чтоб ты знал, живые деньги. Черное железо, слыхал? Оно только называется железом, кузнецы от него плюются — куешь как обычное, а выходит дрянь, крошится. Зато если алхимик правильный возьмется, с добавками, с выдержкой в Пятне — наконечник выходит такой, что заточку год держит и часть навыков защитных игнорит. Мелочевка вроде тесака — полдюжины медяков перекупу, копье ихнее — дюжина, а за целую пластину латника знаю кто серебрушку отвалит и спасибо скажет. Тащить его — радость сомнительная, тяжелое, зараза, и фонит. Долго при себе не держи, в смысле…или свом сдавай, но лучше через меня, все по честному посчитаем.

Вторая партия желающих умереть тварей нашла нас ближе к полудню, на длинной сухой косе, поросшей мертвым ивняком. Полдюжины бесов, полноценных, с оружием, и одна тварюшка помельче при них — то ли посыльный, то ли вообще талисман. Я почуял их за четыре сотни шагов и опять споткнулся о ту же странность: метки шли толпой, которую никто не удосужился сформировать в нормальноое построение. Они просто перли на нас фронтом, по прямой, через открытое место, на виду.

— Идут в лоб, — доложил я Сайху. — Шестеро и мелкий. Опять просто прут.

— Принял. — Сайх окинул гриву взглядом, коротко распределил: — Лейр, Гесс — на бугор. Гусь — стена. Ржава, Клык — фланги. Ант — за Гусем, подмена. Валун — не лезь, ты сегодня выходной. Нож…

— Уже, — сказали кусты голосом Ножа.

Бой вышел короткий и какой-то… нечестный, вот. Натуральное избиение. Лейр положил двоих еще на подходе, размеренно, как в тире. Оставшиеся добежали, и первый с разгону налетел на протазан Гуся — буквально налетел, сам, не попытавшись ни уклониться, ни парировать, хотя тесак в лапе держал и держал правильно. Второго я встретил тычком в валик у башки, с «Ударом» на четверть стандартной накачки— чисто чтобы протестировать. И тут случилось то, от чего у меня по хребту прошел холодок, никакого отношения к Истоку не имеющий. Третий бес, заходивший на Клыка, вдруг застыл. Посреди замаха. С занесенным тесаком, с раскрытой пастью — просто встал, как останавливается заводная игрушка, у которой кончился завод. Секунду он стоял, мелко подрагивая, словно марионетка, у которой запутались нити, — а потом Клык снес ему голову, и вопрос закрылся сам собой. Последнего беса и мелкого посыльного прибрал Нож.

— Не, хрень какая-то — сказал Гусь, вытирая протазан о шкуру убитого. — Они ж даже не дрались толком. Стояли и дохли просто.

— Ага, хрень— Гесс присел над застывшим-обезглавленным, разглядывая его с ленивым, но цепким интересом. Он поднял на меня свои полуприкрытые глаза, и мне резко захотелось оказаться подальше, желательно где-нибудь в другом баронстве. — На скотину похоже, которую гонят на мясо. Ант. Твое чутье что говорит?

— Что они… ну, ровные, — честно сказал я. Ну, почти честно. — Обычно метка… дрожит, что ли. Живая. А эти — чисто как камни катятся.

— Башня, — сказал Жердь. Все обернулись, и он поежился, но договорил: — Ну а кто. Пастыря-то нет, мы его того. А сеть срастается, сами говорили. Может, она… напрямую теперь? Криво, без пастуха — вот и выходит такое. Дергает за нитки через полболота, а нитки и путаются.

Версия была хорошая. Логичная. Настолько логичная, что даже я в нее почти поверил — очень уж хотелось. Потому что моя собственная версия нравилась мне гораздо меньше.

— А может, дело не в нас, — я решил слегка порулить дискуссией, пока она не свернула куда не надо. — Может, дело в том, что мы несем. Кирпич этот у башни полчаса заряжался, теплый до сих пор. Ядро Пастыря опять же. Вдруг оно для них как… маяк? Идут на него.

— Тогда выбросить, и вся недолга, — оживился Гусь.

— Ага, — сказал Сайх. — Выбросить. Кирпич, ради которого, есть подозрение, который весь этот поход и затевался. И ядро, за которое любой золотом отсыплет… хоть и не нам. Я тебе выброшу. — Он помолчал, глядя на север, туда, где за туманом и лигами жижи дышала невидимая отсюда рана. — Версии — это хорошо. Версии доложим тем, кому по чину думать положено. А пока держим темп. Чем быстрее дойдем, тем меньше этой падали успеет на нас выкатиться. Собрали ядра — и ходу.

Собрали. Ядра, пару тесаков поприличнее, зазубренное копье — Ржава молча взвалила и его, у этой женщины жаба была развита не хуже моей. Мешки тяжелели, настроение тоже.

На коротком привале — Сайх расщедрился на четверть часа в тени трех кривых сосен — я дожевывал последний сухарь и производил в голове опись. Привычка такая,недавно завелась, успокаивает. Итого по описи: ядро Пастыря, штука, стоимость — страшно подумать. Ядра латников, две штуки, от трех серебряных каждое, а эти покрупнее обычных, так что бери выше. Ядра бесов полноценных — дюжины полторы. Мелочь бесенячья и топляки — россыпью, на пыль для накопителей, медяки, но много медяков. Образцы для магов: слизь с вешки, лоскут кожи-парусины, соскобы. Черное железо — центнера полтора на круг. Кирпич-накопитель, заряженный, одна штука, бесценный. Разведданные о плацдарме — вообще сложно оценивать в деньгах. И десять живых человек из одиннадцати вышедших…будем реалиста ми, отличный результат.

— Нога как? — спросил я у Ржавы, просто чтобы не молчать.

— Как нога, — отрезала она. Потом, помолчав, добавила: — Швы держат. Твоя магичка нитки хорошие дала, с пропиткой. Не загноится.

— Она не моя.

— Ну да, — Ржава посмотрела на меня со своей злой ухмылочкой. — Конечно. Просто амулеты нам всем выдала одинаковые, а на тебя, когда вручала, смотрела как я на жареную курицу после недели на сухарях. К слову о наблюдательности, сенсор.

Крыть было нечем, и я не стал. Тем более что Чутье снова кольнуло — на этот раз всерьез.

Метка была одна, зато большая. Тяжелая, злая, с особо плотной мерзлостью, которую я уже выучил наизусть — латник. Второй ранг. И шел он — вот тут я даже усомнился в собственном навыке— один. Совсем один, без мелочи, без сопровождения, ровно по нашему следу, по прямой, сминая редкие кусты и деревца весёлым бульдозером.

— Латник, — сказал я. — Один. Идет по следу. Шагов семьсот, будет здесь через… — я прикинул, — минут пять.

— Один? — Сайх нахмурился. — Латники поодиночке не ходят. Никогда.

— Этот ходит, получается.

Секунду командир думал. Я почти слышал, как щелкают костяшки на его внутренних счетах: уйти — можно, скорость у нас с грузом так себе, но и латник далеко не самая шустрая тварь, оторвемся. Принять бой — риск, половина отряда покоцана…но ядро двойки — три серебряных минимум, а этот, судя по повадкам, дурной, а дурного бить легче…

— Встречаем, — решил он. — Место выбираем пока. Вон та старая гать, — он ткнул подбородком в полусгнивший настил через окно черной воды, шагов на сорок, — годится. Пусть лезет по жердочкам. Лейр, Гесс — вон на тот выворотень, бить в сочленения, как покажется. Гусь — приманка, встанешь у схода, повертишь своей оглоблей, отойдешь. Нож — сам разберёшься. Клык, Ржава — страховка по флангам, вдруг он таки не один. Ант… — Сайх посмотрел на меня, и в его глазах не было ни злости, ни сочувствия, одна голая практичность. — Помнишь, что я говорил про предел и тренировки?

— Помню.

— Считай, это тренировка. При мне. Колено, второе снизу, когда Нож его вскроет. На треть возможности, не больше.

Я кивнул. Внутренний хомяк, услышав про ядро двойки, уже потирал лапки, внутренний трус — а он у меня тоже имелся, и в отличие от хомяка был существом разумным — напоминал про то, как вчера чуть не разжился инсультом нахаляву.

Латник вышел на гать через шесть минут — могу работать еще и хронометром. Вышел и попер по настилу, продавливая гнилые жерди, тяжелый, черный, с крюком в лапах, — и тут стало окончательно ясно, что с ним не так. Он не смотрел по сторонам. Вообще. Латники — твари умные, осторожные, я насмотрелся: они щупают дорогу, водят башкой, держат крюк наизготовку. Этот шел, как трамвай по рельсам, глядя строго перед собой, и когда Гусь, изображая приманку, заорал и замахал протазаном, — латник его просто проигнорировал.

Дальше была работа. Некрасивая, зато эффективная. Первая стрела Лейра щелкнула по пластинам — латник не дрогнул. Вторая нашла щель у ключицы — не дрогнул тоже. У схода его встретил Гусь, принял крюк на древко протазана — древко жалобно затрещало, Гуся снесло на два шага, но он устоял, — и в этот момент из воздуха за спиной твари соткался Нож. Одно движение, короткий алый высверк — и латник ослеп на левую сторону и взревел, размашисто покрутившись. Нож уже стек в сторону, а в раскрывшийся сустав, во второе снизу колено, вошла стрела Лейра, расшатывая, раздирая сочленение. Тварь припала, повела крюком по широкой дуге, никого не достав, — и настала моя очередь.

Я шагнул с фланга, коротко отвёл древко, как учил Лысый, насрать ему на лысину и долгих лет жизни, довернул корпус — и потянул из паутины. Аккуратно. Отмеряя. Треть — это когда холод из ровной течения становится потоком, когда «Удар» перестает быть довеском и становится тараном, но руки еще твои и глаза еще на месте. Наконечник вошел точно в развороченное колено, в узел сочленения, — и прошел его насквозь, с сухим костяным треском, вместе с пластиной, вместе со всем. Латника сложило набок, крюк вспахал грязь, — а на тварь уже падали Клык с Ржавой, деловито всаживая железо в открывшиеся щели. Гусь добавил сверху протазаном, приговаривая что-то насчет своего арбалета и того, кто ему за него ответит.