Разбудили меня в полночь, так и не дав толком выспаться. Самое конченое — просыпаться, едва нормально придремав…а нет, когда мы вышли, тогда и началось самое конченое. Самая мерзкая часть маршрута.

Вешки мы увидели через час неспешного ходу, вернее я то их почуял раньше, чем разглядел. Цепь мертвых пятен в фоне, дырки в ткани ночи, и между дырками — узкие полосы, где Чутье еще работало. В прошлые выходы, у первых встреченных нами вешек, создаваемые ими пятна были редкие, несколько десятков метров пустоты. Теперь они смыкались краями, образуя сплошное глушащее сенсорику поле. Твари сплетали свою грибницу все плотнее, и коридоров в ней оставалось — по пальцам пересчитать. По пальцам плохого фрезеровщика.

— Приплыли, — сказал я Сайху. Шепотом, в самое ухо — звук над ночным болотом летит ой как далеко. — Теперь на мое Чувство нельзя полагаться, там… — я запнулся.

— Там я поведу, — сказал Нож из темноты. — Есть у меня кой-чего полезного.

И мы пошли, выстроившись компактной колонной, забив на разведку, фланговые охранения и прочие тактические премудрости. Я довел отряд до кромки мертвого пятна, находя в нем коридоры, где работал мой навык — практически на ощупь, по иногда сплывающему ледяному зуду в затылке. Вне их вперед просачивался Нож — именно просачивался, глаз за него не цеплялся даже в упор, не знал бы, что он есть, — не заметил бы. Он находил тропу своими, очевидно, тоже навыками, и мы ползли следом, брюхом по холодной жиже, след в след, пока я не нащупывал следующий коридор между вешек. Человеческая многоножка из одиннадцати смертельно серьезных людей…надеюсь, в эту версию хеппи-энд завезут. Гусь полз беззвучно — вот уж не ждал от туши таких габаритов, — только раз, когда над нами, шагах в тридцати, прошел бесовский дозор, я услышал, как он аккуратно, с ювелирной точностью, зажимает себе нос. Чихнуть в тридцати шагах от дозора тварей— это была бы самый смешной анекдот. И самый короткий.

Дозор, кстати, производил впечатление. Четыре беса, крепкие и неплохо экипированные — шли не толпой, но и не привычным нам строем. А ромбом, со странными, но явно выдерживаемыми интервалами. И шли они по кромке мертвых пятен. Изнутри. Со стороны плацдарма их странная магия, похоже, не глушила, а направляла.

Растяжку нашел Жердь. Просто поднял руку — стоп, мол — и мы застыли в грязи, а он минут пять разглядывал что-то перед своим носом, а потом так же молча показала странную корягу…ветку… Сухая, перекрученная жила, натянутая над самой водой между двумя кочками, и от нее — костяные висюльки в кусте, хитро уложенные, чтоб замкнулись при разрыве или натяжении. Сигналка. Обычная, механическая, безо всякой магии, во всяком случае, активной. Жердь разрядил ее одними пальцами, не дыша, — переложил висюльки по одной на мох, — и посмотрел на меня с выражением «учись, студент». Я показал ему большой палец. Он, кстати понял…ну или догадался. Глядишь, так и до пенсии доживем. Шутка.

К исходу ночи мы вышли туда, куда с момента открытия Разлома не совался никто. На северную кромку плацдарма.

Гривка здесь поднималась горбом, поросшим мертвым, но густым ивняком, и с этого горба, из-под сплетенных веток,оный плацдарм лежал перед нами как на ладони. Начинало светать — серо, мутно, самое отвратительное время для часовых, человеческих во всяком случае, — и я смотрел. Мы все смотрели. И с каждой минутой этого рассматривания мне все меньше хотелось составлять отчет и все больше — оказаться в другом баронстве. Можно даже в другом мире, у меня есть один на примете.

Плацдарм был настоящим городом. Куда как более внушающим, чем единственное людское поселение, которое я видел в этом мире.

Вал из коряг, костей и утрамбованной дряни шел неровным кольцом, и по гребню вала, на равных интервалах, торчали уже не шесты со связками, а натуральные столбы, обросшие чем-то полупрозрачным и дрожащим, словно гигантские медузы. Внутри кольца даже в это время не прекращалось движение.Твари работали с целеустремленностью, которой позавидовал бы самый отбитый стахановец. Сотни — я начал считать сразу десятками, и на четвертой сотне понял, что сбился, да и что бесполезно тоже понял. Бесы таскали, вязали, вбивали. Латники — я насчитал семь, и это только тех, кто на виду, — стояли неподвижно, как краны на стройке, мелочь обтекала их с деловитостью муравьев. У дальней стены громоздилось что-то вроде загонов, и в загонах ворочалось что-то крупное и смутное, что именно — утверждать не берусь, но оно мне не нравилось. А по стенам, в основном снаружи, но и изнутри тоже, лепились грозди. Буро-серые, глянцевые, размером с бочку каждая. Грозди слабо, медленно пульсировали, меняя оттенок в такт мерцанию Разлома.

— Коконы, — одними губами сказал Мох. Стебелек он не жевал. Стебелек он сгрызи проглотил. — Зреет что-то.

А в середине этого муравейника росла она.

Вблизи — ну, относительно вблизи, шагов семьсот — конструкция оказалась башней. Кривой, винтовой башней из кости, искаженного дерева и той же сальной полупрозрачной дряни, метров двадцать уже, и она не была построена. Она была выращена — это читалось в каждой линии, в том, как кость переходила в дерево без швов и стыков. Вокруг ее подножия вешки стояли таким частоколом, что в моем Чутье там лежала сплошная мертвая клякса. А сама башня…

Сама башня дышала.

Как и коконы, трех-четырехминутным циклом, в общем ритме с пульсацией Разлома.Поток энергии усиливался, набухал — и клякса вокруг башни едва заметно теплела, и по всем ниткам грибницы, по всем вешкам до самой дальней, прокатывалась волна. Как кровь по жилам от сердца. На второй фазе пульсации что-то устремлялось к Разлому из коконов и башни, принималось им — и цикл повторялся.

— Она качает, — прошептал я. Меня слегка мутило — то ли от фона, то ли от понимания…нет, понять это было нельзя, просто от осознания мерзости. — Башня. Это насос. Она тянет из Разлома и раздает…это. Всем. Вот почему единички у них могут то, что им не по рангу. Их… накачивают.

Сайх посмотрел на меня. Потом на башню. Потом на Жердя, а точнее — на его заплечный мешок.

— Полчаса, — сказал он. — Магам нужен этот кирпич у башни, как можно ближе к ней, на полчаса. Больше — лучше.

— У башни?, — поинтересовался я. — Где я слепой, тварей как грязи, и сто сорок процентов есть куча всякой неизвестной дряни?

— Есть вымоина, — Мох, оказывается, тоже времени не терял. — Вон, где ивняк почти к валу подходит. Старица, по ней вода весной шла. Дно ниже вала, с гребня не просматривается. До башни оттуда — шагов триста.

— Триста — это «как можно ближе»? — усомнился Гусь.

— Триста — это как можно ближе из тех мест, откуда можно уйти, и принести этот сраный накопитель— отрезал Нож. И добавил, помолчав: — Наверное.

Пошли вчетвером: Жердь с накопителем, Нож, Мох и я. Остальные остались — прикрывать нас и, в случае чего, пошуметь в стороне. «В случае чего» никто вслух не расшифровывал, и так было понятно.

Полтораста шагов до старицы мы ползли час. Я отработал свое до кромки кляксы — дальше вел Нож, и в мертвой тишине, где мое Чутье схлопнулось до размеров собственной черепушки, я впервые за месяц почувствовал себя слепым.Жил же так все время, да. Не понимаю теперь, как.

Старица оказалась глубокой промоиной, по грудь, с полужидким дном и стенками из переплетенных корней. Жердь размотал кирпич, оказавшийся тусклой глыбой с рунной вязью по граням, — вжал его в стенку промоины, в корни, лицевой гранью к башне, и накрыл ладонью. Руны налились слабым,бледно-зеленым светом.

— Пошел отсчет, — шепнул Жердь. И улыбнулся — криво, но искренне. — Магичка сказала: полчаса.

Полчаса. Тридцать минут на дне промоины, в трехстах шагах от костяного сердца города тварей. Ну, будет что внукам рассказать…если они, конечно, будут. Мы лежали и слушали,за неимением других занятий.Послушать было что: плацдарм жил и звучал — скрежет, чавканье, мерный стук, с которым что-то вбивали, и поверх всего — низкий, на грани восприятия, гул башни. С каждым «вдохом» гул набирал силу и опадал, на дне промоины его было слышно даже не ушами, зубами и костями.

Беда пришла на двадцать шестой минуте, и пришла не с той стороны, откуда ждали.

Из-за поворота устья — с юга, из глубины плацдарма, где промоина, оказывается, подныривала под вал, — появилось рабочее звено. Шесть бесов,идущих цепочкой, с ношей: волокли на жердях свернутый пласт чего-то мокрого и непонятного. Шли деловито, по своим бесовским делам, аккурат по дну старицы, как по проспекту.Не сработал не только мой навык, бесполезными оказались и умения Ножа, да и остальные были отнюдь не вчерашними крестьянами, но ничего не заметили, пока твари не подошли шагов на двадцать. И увидели нас с этихдвадцати шагов.

Кто-то жаловался, что просто ждать скучно? Вот передний бес роняет жердину и раскрывает пасть — набрать воздуха для крика, воя, чем они там сигналят. Вот Нож — был рядом, и нет его, — и пасть закрывается вместе с рассеченным горлом, не издав ни звука. Вот второй разворачивается — и ловит мой наконечник в глазную россыпь: «Удар» я влил такой, что тварь снесло с ног, а древко больно двинуло в плечо. Третьего Мох, вынырнув из-под стенки, валит подсечкой в жижу и работает ножом — некрасиво, часто, как швейная машинка, зато надежно.Последний бес, шестой по счету, оказался умнее всех, он не полез в свалку, и даже не стал пытатся поднять тревогу, а развернулся и рванул назад, за поворот.

В мертвой зоне я его не чуял. Но промоина шла дугой, и дуга выводила его — на два вдоха, на три удара сердца — за кромку кляксы, я это знал, я эту кромку успел изучить уже.

— Лейр не достанет, поворот! — выдохнул я.

— Куда⁈ — просипел Клык, и я ткнул рукой — туда, где за корнями, за поворотом, метка беглеца на долю секунды вспыхнула ледяной искрой.

— Правее! Сейчас у самой кромки, уходит вниз!

И Клык исчез. Просто смазался — я всегда подозревал у него навык на скорость, но одно дело подозревать… Через четыре секунды из-за поворота донесся короткий шмякающий звук. И тишина. Ну, относительная –город бесов скрежетал, чавкал и стучал, как ни в чем не бывало.

Мы лежали в жиже среди пяти тушек тварей и слушали эту очень условную тишину минуты две, не меньше. Потом Жердь — Жердь, который все это время, весь бой, простоял, накрыв ладонью кирпич, не шелохнувшись, вот же нервы у человека, — сказал ровным голосом:

— Тридцать одна минута. Уходим?

— Образцы, — просипел я. Список пожеланий наших дорогих магов, чтоб им обосраться, сам всплыл в памяти. — Быстро.

Брали втроем, Клык стоял на стреме. Соскоблили склизкой дряни с ближней вешки — она была теплая,удивительно теплая как для всего, связанного с Разломом, и вздрагивала под ножом как желе. Мох срезал лоскут с мокрого пласта, что волокли бесы, — вблизи пласт оказался чем-то средним между кожей и парусиной, с прожилками как на беконе, — и завернул в провощенную тряпицу с лицом человека, заворачивающего говно в салфетку. Ядра из бесов тоже прихватили, не пропадать же добру, и пошли назад, под поганое, сосущее предчувствие.

Оно меня не обмануло.

Мы успели отойти от этого проклятого города, и даже отмахать на юг с лигу — по знакомым уже местам, по вчерашним меткам Ножа, — когда позади,разнесся звук. Я такого не слышал никогда и очень надеюсь не услышать снова. Низкий, вибрирующий вой, он шел словно из-под земли, из воды, из воздуха разом.

— Хватились, — сказал Гесс. Он не спрашивал.

— Найдут нас, — Нож на ходу оглянулся, и лицо у него было спокойное. Настолько спокойное, что мне поплохело. — След возьмут.

— Кто возьмет? — не понял Гусь. — Бесы нюхом не…

— Бесы — нет.

Ответ мы получили через четверть часа, когда сзади раздался ритмичный плеск.

Их было десятка четыре. Мелочь, бегущая россыпью, широким веером, чем-то похожая на бесов же — но из пятых Героев. Только не няшно-милые фигуры, а омерзительно-чуждые, сбившиеся четырьмя сворами по флангам. Минимум пара латников, эти перли по прямой, проламываясь через чахлую болотную растительность. И в середине две коробки бесов привычных, в отличии от мелочи явно разумных.

— Расстояние? — Сайх даже не сбился с шага.

— Полторы тысячи. Тысяча четыреста. — Я считал вслух, чтоб не завыть. — Делают по сотне шагов на наши семьдесят.

— До Косой гати три тысячи, — Мох тоже считал.

Сайх и Нож переглянулись — на бегу, поверх наших голов. Эти двое поняли друг друга без единого слова. Я их тоже понял, легче мне от этого не стало.

— Бегом, — сказал Сайх. — Жердь, кирпич не разбей.

— Он небьющийся!

— Все равно не разбей!

Мы побежали. Следующие полчаса я запомнил как один сплошной топот, чавканье жижи и жжение в легких. «Выносливость» тянула меня, а Исток помогал. Навык, как оказалось, сочетался и с пассивными способностями…или это только сейчас начал, холод тек через паутину, компенсируя расход сил. Я, пожалуй, единственный из всех к финальной точке маршрута подошел не на последнем издыхании. Даже страшно подумать, во что мне это встанет, по любому ведь это скажется на организме…но потом. Все потом.

Косая гать оказалась полусгнившим настилом из жердей, шагов сто двадцать длиной, брошенным через окно черной воды к островине — плоскому бугру с завалом плавника и рощицей мертвых ив. Позиция была… ну, из того что есть…наверно, лучший вариант. Вода по сторонам гати — Мох божился, что глубокая. Подход — только по настилу, по двое в ряд максимум. Завал — какое-никакое укрытие для стрелков.

— Перейти и рубить гать? — предложил Гусь с надеждой.

— А если поплывут, — отрезал Нож. — Или поднырнут. А мы останемся на островке, уже без возможности отступить.

— Значит, так, — Сайх уже расставлял, коротким жестами, как мебель двигал. — Гать держим у начала. Валун, Гусь — первая линия. Ант, Клык — за ними, подмена и фланги, если полезут из воды. Ржава — где хочешь, но чтоб из воды к стрелкам никто не вышел. Лейр, Гесс — наверх. Мох — при них, и как резерв. Жердь с бесценным накопителем — в середину, и не отсвечивать. Нож…

— Я найду где, — сказал Нож. И нашел: не успел я моргнуть, как его уже нигде не было.

Преследователи выкатились из редколесья на том берегу через десять минут — и не бросились сразу в атаку, вот что напрягло больше всего. Поток тварей стек к началу гати и остановился, выжидая чего-то. Рядовые бесы топтались у кромки,очевидно общаясь своим непонятным способом, бесенята растеклись вдоль берега влево и вправо, пробуя воду своими короткими лапами, латники замерли неподвижными статуями. А потом ряды раздались, и я понял что даже вне вешек надеяться только на Чутье было опрометчиво.

Эта тварь была…неправильно, по другому не скажешь, даже на фоне остальных тварей. Не горой мяса, как убитая бароном третьего ранга, да и не третьего — иначе нам бы точно жопа, но и от двойки мало хорошего светит. Вроде бы антропоморфный— высокий, худой, на двух ногах, но сложенный так, что глаз спотыкался: суставы не там, пропорции не те, и вместо головы — веер. Костяной веер, раскрытый, как павлиний хвост, только вместо перьев — полупрозрачные пластины, и по пластинам, в такт дыханию далекой башни, прокатывались волны мутного света. Он был антенной. Ходячим ретранслятором. Пастырем — кольнуло непонятно откуда взявшиеся в голове осознание. Узлом их поганой грибницы — и Чутье мое рядом с ним глохло и слепло, как радио у глушилки.

Пастырь повел своим сраным веером. И твари, повинуясь команде, пошли в атаку.