Улучив момент, кукловод заставил одну из кукол прохрипеть:

— Раз уж твои махинации с судьбой благополучно завершены, с какой стати ты до сих пор не бьешь на поражение?

— Сдается мне, ты тоже кого-то поджидаешь…

Не успел Герман Воробей, чье тело в тот миг вытянулось в тонюсенького «бумажного человечка», произнести это, как вдалеке взвыл пронизывающий, яростный ветер.

Леонард, облаченный в глухой черный плащ, влекомый вперед тростью «Слово Моря», в которую был инкрустирован серебристо-белый металл, на бешеной скорости несся прямо к улице Бёклунд!

Клейн, чья фигура уже молниеносно соткалась на фланге у Амона, рублено бросил:

— Именно этого я и дожидался!

Не прерывая фразы, он с силой стиснул в ладони ту самую эмблему Ночи, пуская в ход ее мощь.

Синхронно с этим его левая рука взметнулась в воздух, и пальцы высекли звонкий щелчок. Самое высокое дерево в саду мгновенно занялось ревущим, багрово-алым пламенем, языки которого с яростным треском взмыли к самым небесам.

Этот пылающий, исполинский факел невозможно было не заметить даже с противоположного конца квартала. И всё же, словно пораженные массовой слепотой, ни натирающая окна первого этажа горничная, ни праздно гуляющие под сенью интисских платанов зеваки не удостоили этот пожар и мимолетным взглядом. Да что там — даже сам Леонард Митчелл, парящий в воздухе, напрочь проигнорировал эту аномалию, упрямо беря курс на заранее оговоренный особняк под номером тридцать девять.

Но в эту самую долю секунды в голове «Красной перчатки» оглушительным набатом раскатился слегка надтреснутый, старческий голос Паллеса Сороастра:

— Меняй курс. Дуй к сто шестидесятому дому.

…И пускай Леонард искренне опешил, его солидный, выкованный в боях с паранормальщиной опыт взял верх над любопытством. Благоразумно не став тратить время на расспросы, поэт резким рывком вывернул трость «Слово Моря», молниеносно меняя траекторию.

Тем временем в саду особняка на улице Бёклунд, 160, Амон слегка вскинул голову. Изящно поправив правой рукой свой хрустальный монокль, Он издал тихий смешок:

— А вот этого дожидался я.

Даже не соизволив удостоить Германа Воробья взглядом, Он позволил улыбке на своих губах расцвести в полную силу. С откровенным, с трудом сдерживаемым восторгом «Богохульник» продолжил:

— Подумать только, суметь раскусить фатальный сбой в нитях рока целого квартала…

— Сомнений быть не может. Это Он. Паллес!

Бросив эти слова, «Богохульник» плавным, выверенным жестом окончательно водрузил монокль на законное место.

В тот же миг всю округу накрыло плотным, непроницаемым куполом диковинного, первобытного мрака. Квартал словно вырвали из ткани материальной реальности, наглухо укрыв его пеленой абсолютной тайны.

В гостиной дома номер тридцать девять по улице Бёклунд Хейзел бросила случайный взгляд за окно и с легким недоумением пробормотала:

— Неужто дождь собирается?

Не придав этой пустяковой мысли особого значения, девушка отвернулась и уже потянулась было к изящной трехъярусной этажерке с послеобеденными закусками.

Как вдруг ее взор выхватил нечто немыслимое: ее собственный отец, парламентарий Махт, с неестественной, пугающей грацией раскрыл правую ладонь.

Прямо из пустоты, сплетаясь из мириад крошечных искр света, в его руке соткался кристально чистый монокль.

Махт привычным, отработанным жестом тут же нацепил эту побрякушку на правый глаз.

«Что за чертовщина…» — Хейзел мгновенно почуяла леденящий душу подвох. В панике заметавшись взглядом по комнате, она уставилась на остальных.

Ее мать, мадам Лиана, как раз стягивала с переносицы свое изысканное пенсне, заменяя его взявшимся из ниоткуда моноклем. А стоящие вдоль стен лакеи и горничные, словно по незримой команде, один за другим выуживали абсолютно идентичные стекла, синхронно пристраивая их на своих правых глазах.

Грохот!

Хейзел на чистых инстинктах вскочила на ноги. В панике пятясь назад, девушка с размаху опрокинула свой стул.

Этот резкий звук всполошил всех присутствующих. Парламентарий Махт, леди Лиана, равно как и выстроившиеся вдоль стен лакеи с горничными, словно по команде синхронно повернули головы, уставившись на Хейзел.

Уголки их губ медленно, дюйм за дюймом, поползли вверх, обнажая жуткие, неестественные улыбки.

— А-а-а!

Нервы девушки не выдержали. Хейзел окончательно сорвалась, исторгнув из груди пронзительный, полный первобытного ужаса визг.

Этот леденящий вопль вырвался за пределы особняка, пронзил сады и неминуемо привлек внимание случайных прохожих на улице. Тем временем Амон уже плавно опустил поправлявшую монокль правую руку. Устремив взор на парящий в небесах силуэт, Он издал легкий смешок и произнес:

— Паллес, на дворе уже тысяча триста пятидесятый год Пятой Эпохи. Твои древние фокусы, где для скачка в мощи требуется сгонять в кучу целую ораву аватаров, давным-давно покрылись нафталином.

Сбоку и чуть позади от Него Клейн, не тратя времени на пустые разговоры, молниеносно сунул руку за пазуху, словно порываясь выхватить револьвер. Синхронно с этим он заставил «Ползучий голод» налиться кристальной прозрачностью, соткав прямо перед собой иллюзорный призрачный фолиант.

Вот только Амон лишь небрежно, едва уловимо взмахнул рукой — и жуткая перчатка из человеческой кожи попросту испарилась.

Однако вместе с артефактом в небытии бесследно растворился и сам силуэт Германа Воробья.

Шлеп!

В раскрытую ладонь Амона упала вовсе не перчатка. Там оказалась крыса — жалкий грызун, мгновенно испустивший дух из-за отмены процесса превращения в марионетку.

А по другую сторону от «Богохульника» прямо из пустоты вынырнул подлинный Клейн. Облаченный лишь в сорочку с жилетом и лишенный привычного цилиндра, юноша резким взмахом швырнул только что выуженную из-за пазухи вещицу прямиком в цель.

То был крошечный бумажный журавлик.

Глава 1006

Финал и эпилог

Это был самый обыкновенный, ничем не примечательный бумажный журавлик. Едва сорвавшись в полет, он вспыхнул багровым пламенем, осыпаясь на лету крошечными хлопьями серого пепла.

Парящий в воздухе Амон внезапно склонил голову набок, устремив взор на это несущее в себе пылающий цветок оригами, и слегка вскинул ладонь.

В Его глазу, укрытом вырезанным из кристалла моноклем, уже давно разгоралось леденящее душу, смертоносное сияние.

В ту же секунду пламя на крыльях журавлика бесследно испарилось. Растаял дар Клейна меняться местами с марионеткой. Исчезла власть «Управления пламенем». Канули в небытие «Огненные скачки», а следом за ними в пустоту провалилась и мощь «Воздушной пули»!

За одно это краткое, неуловимое мгновение у сыщика умыкнули целых шесть паранормальных талантов, включая четыре поистине стержневых, критически важных козыря!

Проверни Амон подобный воровской финт еще пару раз, и Клейн почти стопроцентно низвергся бы до уровня самого заурядного, беспомощного смертного.

Вот она — истинная, сокрушительная мощь «Кражи» ангельского эшелона!

Лишившись спасительного огня, бумажный журавлик медленно, беспомощно закружил в воздухе, падая вниз.

…………

Баклунд. Резиденция доктора Аарона, нутро черной детской коляски.

Бережно укутанный в серебристый шелк Уилл Осептин Церес утер рот, протер глазки и недовольно пробурчал:

— До чего же тяжкая выдалась жизнь…

Не успели эти слова растаять в воздухе, как Он невесть откуда выудил диковинную вещицу — нечто, до боли напоминающее набалдашник трости, щедро инкрустированный кристально-прозрачными самоцветами.

Первозданное, кристально чистое сияние тотчас полыхнуло во все стороны, ослепительно ярко выхватив из полумрака висящий на стене комнаты календарь.

Сегодня. Вторник.

…………

Улица Бёклунд, 160. Сад Дуэйна Дантеса.

Изрядно обгоревший, сплошь покрытый пепельными подпалинами бумажный журавлик вдруг намертво застыл в невесомости. Прямо из его хрупкого тельца один за другим начали выпрыгивать замысловатые, отливающие ртутью символы. В мгновение ока они слились воедино, выковав исполинского, сотканного из призрачного марева змея, напрочь лишенного чешуи.

Поверхность этой гигантской серебристо-белой рептилии пестрела мириадами рун и орнаментов. Сплетаясь, они образовывали неразрывную цепь вращающихся колес, и каждое такое колесо венчала собственная, уникальная вязь мистических знаков.

Обведя округу леденящим, пронзительно-алым взором, змей хищно взмыл в небеса прямо над улицей Бёклунд. Изогнув свое исполинское туловище дугой, он намертво впился зубами в собственный хвост.

Гротескная, монументальная тень наглухо укрыла под собой весь квартал, уподобившись циклопическому, дышащему первобытной тайной Колесу.

В эту же самую долю секунды в гостиной особняка номер тридцать девять парламентарий Махт, леди Лиана вкупе с целой вереницей лакеев и горничных разом стерли с лиц улыбки. Синхронно вскинув руки, они сорвали с правых глазниц вырезанные из кристалла монокли. Стекляшки прямо в их ладонях одна за другой стремительно поплыли, распадаясь на мириады сияющих искр.

Следом они кто водрузил на нос свои привычные декоративные очки, кто просто потер переносицу, а кто и вовсе с вальяжной беспечностью уставился в окно — все разом благополучно вернулись к своему первозданному, обыденному состоянию.

Хейзел, в ужасе осевшая на пол и воочию наблюдавшая весь этот спектакль, лишь отчаянно мотала головой. Девушка, чей рассудок трещал по швам, судорожно перебирала руками по ковру, всё дальше и дальше пятясь назад.

А тот самый Амон, что натянул на себя личину «Победителя» Энъюни, тоже претерпел изменения: леденящая стужа в Его глазах бесследно испарилась, а хрустальный монокль слегка съехал набок, напрочь растеряв ту самую ауру заоблачного, высокомерного превосходства над Клейном.

Ко всему прочему, из Его плоти нечто начало мучительно медленно, дюйм за дюймом вытягиваться наружу. Прямо над макушкой марионетки стала вырисовываться плотная, гротескно толстая, но при этом кристально прозрачная и сочащаяся мистикой тушка «Червя Времени».

И этот самый «Червь Времени», купаясь в густой пелене «Сокрытия», начал стремительно переплавляться в человеческий силуэт — фигуру со смоляными волосами, непроницаемо-черными глазами, широким лбом и впалыми щеками.

Это вовсе не означало, что время на улице Бёклунд обратилось вспять! Ведь ни Клейн, ни Леонард, ни прочие участники схватки не ощутили на себе ни малейшего отката. Это сам Амон, Его собственное, индивидуальное состояние насильно выдирали и возвращали на несколько минут в прошлое!

Талант «Змея Судьбы» — «Перезагрузка»!

И пускай в недавних пророчествах Уилла Осептина касательно грядущих бурь затесалась крошечная промашка, и рок нагрянул чуточку позже обещанного, Его дистанционное, сокрушительное вмешательство подоспело с поистине ювелирной, спасительной точностью.

А ради того, чтобы выпросить у «Змея Судьбы» этот карающий удар, Клейну пришлось не только до отвала накормить младенца рожком мороженого с пятью разноцветными шариками, но и клятвенно пообещать баснословную компенсацию сверху. По итогам их предварительных торгов сыщик взял на себя железобетонное обязательство: собственными руками выковать артефакты, способные на краткий миг возвращать Уиллу Осептину толику Его былого могущества в период слабости. Причем как минимум две штуки!

Пока Амон барахтался под гнетом этого внезапного, ломающего все планы удара, Клейн не потратил ни доли секунды на пустые раздумья. Молниеносно выхватив револьвер «Похоронный звон», юноша с сухим щелчком взвел курок, ловко крутанул барабан и намертво взял врага на мушку.

Бах!

С ледяным, непреклонным хладнокровием он вжал спуск «Похоронного звона», выплевывая из ствола загодя припасенную «Пулю Укрощения духов».

Серебристо-черная искра молнией прошила пространство, безупречно точно впечатавшись в призрачный силуэт Амона, облаченный в классическую черную мантию и остроконечную мягкую шляпу. Пуля насквозь пронзила ту самую тушку «Червя Времени» — тварь оказалась куда толще и отчетливее любого «Червя», с которым сыщику доводилось пересекаться прежде!

В воздухе брызнули тусклые, рассеивающиеся искры света. Парящий фантом Амона судорожно содрогнулся и наглухо застыл, не в силах выдавить из себя даже жалкую гримасу.

Тем временем Леонард, уже благополучно зависший прямо над полем брани, действуя строго по указке древнего старца, попирал ногами трость «Слово Моря». Паря в невесомости, поэт слегка раскинул руки в стороны, всецело отпуская поводья контроля над собственным духовным телом.

В его пронзительно-изумрудных глазах тотчас же проступили отражения двух слегка потускневших «Червей Времени», каждый из которых насчитывал ровно двенадцать полупрозрачных сегментов.

Эти два «Червя Времени» хищно вцепились друг другу в хвосты, вылепив два абсолютно идентичных, вертикальных кольца.

Кольца начали медленно, неотвратимо вращаться. Излучаемый ими свет соткал прямо за спиной Леонарда исполинский, дышащий седой древностью и испещренный трещинами призрачный силуэт.

Фантом до боли походил на циферблат монументальных, высеченных из цельного камня часов. Диск был строго разбит на двенадцать секторов, где серые и иссиня-черные сегменты педантично чередовались друг с другом. Границы между ними зияли кристальной резкостью, а каждый сектор венчала своя, уникальная сакральная руна. Клейну хватило лишь мимолетного, скользящего взгляда на эту махину, чтобы физически ощутить, как его собственная жизненная сила с пугающей скоростью утекает сквозь пальцы.

Бом!

Гулкий, раскатистый бой часов, словно пробившийся сквозь века и саму историю, разорвал тишину, могучим эхом прокатившись по «пустынным» просторам сокрытого измерения.

Всё, что представало перед взором Клейна, мгновенно увязло в густой смоле, катастрофически замедлив свой бег. Под этот эффект попал и призрачный силуэт Амона, всё еще парящий над макушкой «Победителя» Энъюни.