Проводив взглядом Оунеса, севшего в экипаж и отбывшего прочь, затаившиеся неподалеку охотники за головами тут же выскочили из своих укрытий. Кто-то, не скупясь на предварительные расходы, с ходу тормознул проезжающий мимо наемный кэб. Другие, цепко впечатав в память приметы кареты мишени, бросились в обход по глухим, извилистым переулкам, силясь обогнать экипаж. Третьи же оседлали загодя припасенные педальные повозки и, оглашая улицу звонким трезвоном, виртуозно заскользили в брешах между телегами и пешеходами, сев на хвост с пугающей легкостью.

И лишь Сио, ничуть не поддавшись общей суете, осталась стоять на месте. Девушка с ледяным спокойствием проводила взглядом и Оунеса, и целую свору своих конкурентов.

«А эти педальные повозки, которые еще величают велосипедами, оказались куда полезнее, чем я думала. Немудрено, что столько наемников готовы удавиться, но скопить на такую штуковину: экономит и звонкую монету на кэбах, и уйму времени на пеших марш-бросках… Если регулярно браться за подобную слежку, то на одних лишь сэкономленных фунтах можно в два счета отбить покупку новенького велосипеда… Единственная заноза в том, что модельный ряд пока скудноват, сплошь громоздкие махины с высоченными седлами…» — от этих мыслей у Сио даже сердце радостно екнуло в предвкушении.

В этот самый миг со стороны перекрестка выкатился рельсовый омнибус, плавно затормозив прямо перед ней.

Сио весьма удачно облюбовала место аккурат возле остановки.

Мазнув взглядом по двухэтажному вагону, застывшему на стальных рельсах, девушка сноровисто выудила из кармана пару медяков номиналом в один пенни. Поднявшись в салон, она облюбовала местечко у окна и опустилась на сиденье.

Подобные омнибусы, способные вместить на двух ярусах добрую полусотню душ, сейчас отнюдь не страдали от давки. Это позволило Сио без малейших помех созерцать проплывающие за стеклом уличные пейзажи.

Впрочем, любоваться красотами столицы она совершенно не собиралась. В ее сознании молниеносно выкристаллизовывался детальный, словесный портрет мишени:

Каштановая шевелюра, пронзительно-алые глаза, резкие, рубленые черты лица и переносица, вздернутая настолько высоко, что казалась слегка деформированной. Ах да, и зажатый в руке альбом с репродукциями картин.

Опираясь на паранормальное чутье «Шерифа», идеально заточенное под выслеживание, и благоразумно не разрывая дистанцию до критической отметки, Сио безошибочно, словно по невидимой нити, пеленговала текущие координаты Оунеса и вектор его движения.

Именно поэтому девушка сохраняла абсолютное, ледяное хладнокровие. Пользуясь вагонным стеклом вместо зеркала, она даже позволила себе стянуть кепку и слегка пригладить вечно топорщащиеся, непослушные золотистые вихры.

Миновав одному богу известно сколько остановок, Сио, едва омнибус в очередной раз скрипнул тормозами, резко вскочила на ноги и выскользнула наружу.

Перед ней раскинулся район Баклундского моста. Ее внутренний радар неумолимо сигнализировал: мишень сменила курс и теперь целенаправленно движется к самой переправе.

Охотница за головами тотчас прибавила шагу. Она вознамерилась срезать путь через ближайший переулок, вынырнуть на соседнюю улицу и перехватить омнибус, идущий на южный берег реки Тассок.

Фортуна оказалась к ней благосклонна: стоило девушке ступить на посадочную платформу, как нужный экипаж уже выкатился из-за угла.

Сио беззвучно, с облегчением выдохнула. Выудив из кармана очередную горсть заготовленных медяков, она с еще большей, щемящей тоской захотела обзавестись собственным велосипедом.

В салоне этого рейса яблоку негде было упасть, однако Сио, исподволь пустив в ход подавляющую ауру «Арбитра», заставила людскую массу рефлекторно расступиться. Без особого труда просочившись сквозь давку, она поднялась на второй ярус и плюхнулась на свободное сиденье.

Вагон с лязгом тронулся с места. Девушка бросила небрежный взгляд за окно, как вдруг её глаза изумленно расширились, а взор намертво прикипел к улице.

Она увидела Шермана — того самого информатора, чьи следы безуспешно пыталась нащупать совсем недавно!

Этот молодой паренек, свято верящий в свою женскую суть, как раз нырял в тесный, узкий переулок. В руках он бережно прижимал к груди бумажный пакет, из которого торчало несколько длинных батонов, вкупе со стопкой свежей прессы.

Его каштановые локоны, спадающие до плеч, заметно отросли, а серые полосатые брюки облегали ноги подозрительно плотно.

И пускай его силуэт промелькнул лишь на мимолетную, жалкую долю секунды — для любого заурядного зеваки этого не хватило бы для опознания, — Сио, будучи прожженным «Шерифом», безошибочно и железобетонно констатировала факт.

«Шерман съехал из той конуры в Восточном районе и перебрался в эти края?» — убедившись, что парню ничто не угрожает, а у нее самой на хвосте висит критически важная мишень, Сио титаническим усилием воли подавила жгучий порыв выпрыгнуть из омнибуса, нагнать старого знакомца и вытрясти из него все последние новости.

…………

Тем временем Шерман, бережно прижимая к груди пакет с батонами и кипу газет, виртуозно просочился сквозь лабиринт переулков и проспектов. Заложив изрядный, параноидальный крюк, он наконец шмыгнул в подъезд неприметного многоквартирного дома. Поднявшись по узким, скрипучим ступеням на третий этаж, парень сноровисто выудил ключ и отпер дверь своей квартирки.

Судя по всему, он уже успел сколотить весьма недурный багаж навыков противодействия слежке.

С протяжным скрипом створка распахнулась внутрь. Во мраке комнаты внезапно полыхнуло светом, и взору Шермана предстала юная дева, облаченная в длинное, струящееся черное платье.

Незнакомка обладала до одури миловидным, лучащимся мягкостью лицом и дьявольски пленительной, грациозной фигурой. И даже застыв прямо у окна, наглухо перекрывая собой солнечные лучи и погружая собственный силуэт в густую тень, она казалась покрытой тончайшим слоем сусального золота, источая поистине первозданную святость и ослепительную красоту.

— Что вы здесь делаете? — ошарашенно, не веря собственным глазам, выпалил Шерман. В следующее мгновение он на чистых инстинктах, не в силах обуздать порыв, жадно, с ног до головы окинул гостью оценивающим взором.

Его едва заметный кадык судорожно дернулся, и юноша тяжело, с трудом сглотнул вязкую слюну.

Спустя мгновение он пулей отвернул голову в сторону, словно до смерти страшась смотреть прямо на нее.

— Мадам Трисси… — еле слышно, запинаясь пробормотал Шерман.

Губы Трисси плавно, словно бутон, растянулись в улыбке. Казалось, от этого жеста унылая, обделенная светом каморка в одночасье озарилась сиянием. С легкой, язвительной насмешкой в голосе ведьма поинтересовалась:

— Отчего же ты так боишься поднять на меня глаза?

— Я… я ума не приложу. Мое сердце всегда тянулось исключительно к мужчинам. Так какого дьявола… почему, стоит мне лишь взглянуть на вас, как в голове начинают роиться эти грязные, дикие мысли… — всё так же сверля взглядом доски пола сбоку от себя, сдавленно, заикаясь выдавил Шерман.

Лицо Трисси на долю секунды исказилось сложной, трудночитаемой гримасой. Однако она мгновенно взяла эмоции в узду, беззаботно, словно ничего и не стряслось, рассмеявшись:

— О, милочка, женщины тоже прекрасно умеют восхищаться ослепительной красотой и шармом себе подобных.

Выдержав короткую, театральную паузу, она добавила:

— Сегодня я заявилась к тебе с одним дельцем. Твоя изначальная прыть и успехи пришлись мне весьма по вкусу, я была искренне довольна. Вот только в последнее время ты, сдается мне, начал топтаться на месте.

Лицо Шермана вмиг побледнело от первобытного страха. На чистых инстинктах попятившись на шаг назад, он судорожно произнес:

— Мне… мне кажется, мы вполне могли бы обойтись и без этих крайностей…

Заметив, что Трисси даже не думает обрывать его на полуслове, Шерман слегка воспрянул духом, и его речь зазвучала куда тверже:

— Я физически не в силах подстрекать чужих людей на воровство, разбой и кровавую резню. Это же омерзительно! Это переходит все мыслимые границы!

— Даже… даже те самые ублюдки, которых ты приказала мне пустить в расход в самом начале… Теперь, оглядываясь назад, я с ужасом понимаю, что перегнул палку. Спору нет, они смешивали меня с грязью, избивали, плевали мне в спину, распускали мерзкие слухи и упивались собственной жестокостью, ломая мою жизнь. Но… но их вина явно не тянула на то, чтобы расплачиваться за нее собственной кровью!

Трисси ни на йоту не удивилась подобной вспышке раскаяния. С легкой, снисходительной усмешкой она парировала:

— А ведь в те дни ты пел совершенно иные песни. Твоя душа до краев полнилась клокочущей, ядовитой ненавистью. Стоило тебе лишь дорваться до паранормальной мощи, как ты с цепи сорвался, сгорая от жажды стереть их в порошок. Мне хватило одного лишь прозрачного намека, а ты уже сам, без чужой указки, виртуозно спланировал и провернул целую серию кровавых покушений. В моей памяти до сих пор кристально ясно отпечатался твой облик: с ног до головы перемазанный чужой кровью, бьющийся в лихорадке, но при этом источающий первобытное, маниакальное удовлетворение.

Внимая этой леденящей правде, Шерман непроизвольно пятился назад, пока не впечатался спиной в невесть когда захлопнувшуюся створку. В отчаянии закрыв лицо дрожащими ладонями, он глухо простонал:

— Нет!

— Теперь каждую проклятую ночь меня терзают кошмары! Я вижу, как их изувеченные, истекающие кровью трупы берут меня в кольцо, загоняют в угол и рвут на куски…

Хлоп! Бумажный пакет выскользнул из ослабевших рук и рухнул на пол. Батоны разлетелись во все стороны, а увесистая стопка газет с глухим стуком шлепнулась прямо поверх них.

— Абсолютно рядовое явление, — Трисси с ледяным спокойствием оборвала истерику Шермана. — Это обязательная, неизбежная ломка психики, через которую проходит любой Ассасин. Пораскинь мозгами: в те мрачные дни, когда эти выродки втаптывали тебя в грязь, разве ты не спал и не видел, как бы перерезать им глотки?

— … Да, — с заминкой, нехотя выдавил юноша.

Трисси тотчас же издала низкий, бархатистый смешок:

— Вот и вбей себе в голову: ты пустил их в расход исключительно ради самообороны, давая жесткий отпор на их травлю.

Её голос источал столь властную, гипнотическую ауру, что не поверить и не прислушаться было попросту немыслимо. Шерман мгновенно обмяк, растеряв весь свой запал, и покорно закивал:

— С таким раскладом… и впрямь становится куда легче…

Услышав это признание, Трисси расплылась в улыбке, обнажив очаровательные ямочки на щеках, и с лукавой, дерзкой игривостью добила:

— К тому же, если эти слизни не смогли потягаться с тобой при жизни, то какого дьявола тебе трястись перед ними после их смерти?

— Да плевать, даже если они восстанут из могил и обернутся кровожадными призраками! Стоит тебе лишь безупречно завершить «ритуал» и опрокинуть в себя еще один флакон эликсира, как ты сможешь играючи выжечь эту бестелесную нечисть дотла!

— Вот только… только наблюдать, как по моей злой указке чужие люди теряют человеческий облик, срываются в бездну безумия и превращаются в кровожадных зверей — это… это выше моих сил, — Шерман всё еще отчаянно упирался.

Трисси едва уловимо, презрительно скривила губы, но ни на йоту не изменила теплой улыбки:

— Милочка, эта гниль и так изначально кипела в их собственных душах. Ты тут совершенно ни при чем. Поверь, даже не будь тебя, стоит лишь сложиться нужным картам и обстоятельствам, как эта первобытная ярость всё равно выплеснулась бы наружу.

— Ко всему прочему, те мишени, что я тебе подкидываю, намертво повязаны с криминалом. Неужто ты до сих пор не усвоил, что это за мрази? Стравить этих ублюдков между собой, заставив их остервенело рвать друг другу глотки — это ли не акт высшего милосердия и сострадания по отношению к тебе и всем безвинным бедолагам из Восточного района?

Шерман на чистых инстинктах судорожно приоткрыл рот, порываясь возразить, но слова так и застряли поперек горла, и он благоразумно проглотил их обратно.

Юноша погрузился в глухое, подавленное молчание.

Трисси скользнула по нему чарующим, бархатным взглядом и продолжила мягким, обволакивающим шепотом:

'От заветной цели тебя отделяет всего один крошечный шаг. Достаточно лишь завершить оставшийся «ритуал», и ты сможешь осушить третий флакон эликсира, окончательно и бесповоротно переродившись в истинную женщину.

'Тогда-то ты и сможешь взять то самое, загодя придуманное имя — «Шерманна». До чего же дивное звучание, не находишь? А следом, в обличье прелестной девы, покинешь Баклунд и отправишься куда-нибудь в графство Межморья или залив Диси, дабы начать жизнь с чистого листа, напрочь оборвав все здешние гнилые связи. О, держу пари, ты будешь ослепительна и сведешь с ума толпы достойных кавалеров. Выберешь самого лучшего, пойдешь с ним под венец, подаришь ему здоровых ребятишек и воспитаешь их в радости. Будешь возить их кататься на лыжах в графство Зимней Стужи, нежиться на пляжах Диси, предаваться аристократическим забавам в охотничьих угодьях…

«Разве не ты клялся, что ради обретения подлинного „я“ готов пойти на любые жертвы?»

Губы юноши судорожно дрогнули. На мгновение он намертво стиснул их, а затем, словно через силу, разомкнул:

«Мадам Трисси… я всё понял. Я… я беспрекословно исполню всё, что вы прикажете».

Выдавив из себя это признание, он словно разом лишился всех сил. Пошатнувшись и едва не рухнув на пол, парень на чистых инстинктах вцепился в стоящую поблизости вешалку для верхней одежды.

И в этот миг его остекленевший взгляд безучастно скользнул по рассыпавшейся на полу газетной кипе.

Листы растрепались, явив на свет божий весьма броскую передовицу одной из столичных газет:

«…Баснословно богатый делец с берегов залива Диси, мистер Дуэйн Дантес, всерьез нацелился на поглощение сталелитейной компании „Ларивьер“. По его экспертным оценкам, это предприятие таит в себе колоссальный потенциал и сулит солидные барыши в обозримом будущем…»