Под мерный, волнами накатывающий стрекот ночных насекомых Клейн, затаившись в ожидании, сноровисто обращал мелкую живность в новых марионеток. Параллельно он велел «Победителю» Энъюни разорвать дистанцию и отступить почти на километр, надежно укрывшись вдалеке. При этом юноша маниакально бдил за собственными «нитями духовного тела» — память еще свежа была тем фактом, что противник виртуозно умыкнул этот паранормальный навык у его куклы.

Внезапно его слух резанул тяжелый, надрывный вздох, словно исторгнутый из самых глубин истерзанной души.

Следом из нутра массивного дерева, возвышающегося чуть поодаль по диагонали, вырвался истошный, истеричный вопль:

'Зачем вы загоняете меня в угол?

Зачем ты давишь на меня?

Зачем вы все меня изводите⁈'

Под аккомпанемент этого полного первобытной, пронзительной ярости крика кора на стволе начала стремительно, лоскутами осыпаться. На обнажившейся древесине одна за другой хищно распахивались зияющие бреши, из которых сплошным потоком лезли диковинные, полупрозрачные черви, чьи тела делились на семь-восемь отчетливых сегментов.

В прозрачной плоти этих тварей мерцала сложная, объемная вязь таинственных узоров, а по кольцам-стыкам, казалось, струилось само время.

В ту же долю секунды рассудок Клейна провалился в глухую пустоту. Он напрочь лишился способности мыслить, мгновенно утратил контроль над «Воздушной пулей» и «Бумажной марионеткой», лишился брючного ремня, сюртука и цилиндра. На краткий миг юноша уподобился безжизненному, застывшему изваянию из плоти и крови.

Впрочем, для марионетки подобный конфуз не стоил и выеденного яйца. Болванчик по определению не нуждался в мозговой деятельности, а утраченные таланты можно было играючи вернуть, банально подсадив нового «червя».

Именно так: в ту самую секунду, когда раздался тот жуткий вздох, Клейн молниеносно, без малейших колебаний поменялся местами со своим «Победителем» Энъюни!

К тому же, этому «Победителю» совершенно не грозило сверкнуть исподним из-за украденного ремня. Под воздействием остаточной мощи «Безликого» его талия мгновенно раздалась вширь, намертво зафиксировав спадающие брюки.

Со всех сторон из-под земли и кустов хлынули новоиспеченные куклы — насекомые и крысы. Они плотным, непроницаемым кольцом взяли в клещи мутирующее дерево.

И в этот самый миг из ниоткуда плавно вынырнул голос, источающий легкую, безмятежную усмешку:

— Не поддавайся панике. Отбрось гнев. Любую проблему можно решить.

Этот тон таил в себе столь непререкаемую, обволакивающую силу убеждения, что чудовищная метаморфоза древа резко затормозилась. Лезшие наружу кольчатые черви покорно, один за другим, начали втягиваться обратно во мрак.

— В самом деле? — из недр сбросившего кору ствола раздался всё тот же голос. Былая клокочущая ненависть бесследно испарилась, уступив место растерянности. Казалось, беглец был почти сломлен и готов поверить незнакомцу.

Затаившийся вдалеке Клейн тоже внезапно ощутил, как эти слова проникают в самую душу. В его голове зародились ростки искреннего, глухого раскаяния: и с какой стати он так безжалостно припер к стенке этого полубога, столкнув его в пучину потери контроля?

Разум сыщика заволокло мутной пеленой. Ему почудилось, будто он напрочь забыл нечто критически важное, безнадежно утратив саму причину своего появления в этих краях.

А затем его взор выхватил мужской силуэт, неспешно вышагивающий из-за кустарника с мягким смешком на губах:

— Выдыхай. В моей власти наглухо остановить твою мутацию. Разумеется, при условии, что ты будешь безропотно исполнять мою волю.

Незнакомец щеголял в черном, похожем на мантию плаще, строгих брюках и начищенных до блеска туфлях. Широкий лоб, впалые щеки, элегантный цилиндр и — как финальный, кричащий штрих — характерный хрустальный монокль в правом глазу. Весь его облик источал утонченный, интеллигентный шарм.

Взгляд Клейна мгновенно заледенел, а в сознании оглушительным набатом взорвалось одно-единственное имя:

«Амон!»

Перед ним во плоти стоял тот самый «Богохульник» Амон, «Ангел Времени» Амон, Король Ангелов Амон, отпрыск самого Создателя — Амон!

И пускай Клейн кристально ясно понимал, что это лишь один из клонов, он не стал тратить ни доли секунды на пустые раздумья. Повинуясь инстинкту самосохранения, сыщик пустил в ход «Ползучий голод», и его тело начало стремительно наливаться прозрачностью.

Параллельно с этим «Победитель» Энъюни звонко щелкнул пальцами. Воспламенив припрятанные в кармане спички вкупе с валяющейся поодаль листвой, кукла совершила «Огненный скачок», мгновенно вынырнув плечом к плечу со своим хозяином.

Клейн мертвой хваткой вцепился в болванчика, и они синхронно, бесследно растворились в воздухе.

В голове юноши был высечен железобетонный план: вздумай Амон перерезать пути к отступлению, или задержись Энъюни хоть на миг — он бы без малейшей жалости бросил марионетку на произвол судьбы и в одиночку ушел в «Странствие» от греха подальше.

При таком чудовищном раскладе разменять куклу на собственную шкуру — сделка, о которой можно лишь мечтать!

Фортуна оказалась к нему благосклонна: клон Амона был всецело поглощен созерцанием сбросившего кору ствола. Богохульник не стал чинить препятствий, а может, попросту не успел.

Лишь когда силуэты Клейна и его марионетки окончательно растаяли, Амон притормозил. Слегка повернув голову, Он бросил мимолетный взгляд на то самое место, где они только что стояли. Глубокомысленно кивнув, Король Ангелов издал тихий смешок:

— Надо же, «Маг причуд» под крылом Богини Вечной Ночи.

Отведя взор, Он вновь сфокусировался на изуродованном мутацией древе и с мягкой улыбкой осведомился:

— Отпрыск рода Якоб?

— Д-да… Вы были знакомы с моими пращурами? — из недр ствола робко отозвался бывший крысиный полубог. В его голосе сквозила отчаянная, слепая надежда утопающего, внезапно нащупавшего спасительную соломинку.

Амон вальяжно коснулся подбородка, едва уловимо кивнув:

— Разумеется.

— На вкус они были весьма недурны.

Потомок Якобов наглухо онемел. Лишь спустя несколько долгих, томительных секунд из дерева вырвался вопль, до краев пропитанный первобытным, леденящим ужасом:

— Вы… Вы «Богохульник» Амон!

Из зияющих разломов на древесине вновь судорожно полезли сегментированные, полупрозрачные черви.

Вот только их рывок мгновенно окоченел — твари буквально застыли на месте, словно вмерзнув в янтарь.

Амон изящным жестом поправил хрустальный монокль за верхнюю и нижнюю грани, расплывшись в усмешке:

— Поздно спохватился, не находишь?

— Вздумай ты сопротивляться и рыпаться с самого начала, глядишь, и выгадал бы себе шанс. Но сейчас… Неужто ты всерьез поверил, что я явился сюда в гордом одиночестве?

Под аккомпанемент Его слов густой кустарник вокруг зловеще содрогнулся. На ветвях зашелестела листва, слетевшиеся невесть откуда птицы звонко, в унисон защебетали, и даже в ночном бризе проступил неуловимый, парализующий привкус первобытной чертовщины.

— Вы… — голос запертого в мутирующем дереве отпрыска Якобов оборвался на полуслове, наглухо захлебнувшись в пустоте.

Амон вальяжно сунул руки в карманы плаща, лениво протянув:

— Птички напели, что ваш род раздробился на жалкие, изолированные ячейки. Трясетесь, что стоит мне выцепить одного — и следом на крючок попадется весь выводок? Ах да, вы ведь, кажется, сколотили тайную ложу вкупе с недобитками Сороастров да прочим сбродом с Пути «Мародера»? И гордо величаете себя Отшельниками Судьбы?

— Сдается мне, ты как раз из их числа? Пожалуй, попытаюсь-ка я перенять твою личину да просочиться в эту ложу на разведку. Хех, только представь: в тайном обществе, сколоченном исключительно ради защиты от Амона и борьбы с Амоном, затесался сам Амон. Забавно звучит, не находишь?

На этих словах Он искоса мазнул взглядом по начавшему истошно раскачиваться полумутировавшему дереву и невозмутимо продолжил:

— Какая досада. Я тут пробежался по твоей судьбе: изрядным оккультным образованием ты явно не блещешь, а значит, и в ряды этой ложи затесаться никак не могла. Неужто от всей вашей ветви рода Якобов в живых осталась лишь ты одна?

— Примчалась в Баклунд, грезя раскопать сокрытые сокровища предков, но невесть как напоролась на фатальный удар и угодила под печать?

— Ха, от тебя за версту разит следами паразитирования в тушках заурядного зверья и векового, глухого молчания вдали от человеческого общества… Держу пари, ты до смерти недоумеваешь: с какой стати при возвышении на четвертую Последовательность ни в выуженных из зелья знаниях, ни в таинственном шепоте не прозвучало ни единого «предостережения» на этот счет? Что ж, открою секрет: это я его стер.

— Нет!

Исполненный первобытной ненависти и яда пронзительный визг разорвал тишину. В этом вопле клокотала такая невыразимая, сокрушительная агония, что кровь стыла в жилах.

Изуродованный мутацией ствол забился в еще более истошной, неистовой судороге, однако спустя жалкое мгновение внезапно замер, погрузившись в абсолютный, мертвенный покой.

Из его недр вырвались мириады крошечных, мерцающих искр света, стремительным потоком хлынув прямиком в тело Амона.

Тот изящно выудил шелковый платок, снял свой хрустальный монокль и, неспешно протирая стеклышко, пробормотал себе под нос:

— Воистину, какая непроходимая глупость. Стоило мне лишь брякнуть, что уже слишком поздно, как она тут же слепо в это уверовала. Главный изъян тех, кто балансирует на грани потери контроля, — тотальное отсутствие мозгов. Таких идиотов обвести вокруг пальца проще простого.

— Раскинь она умом хоть на секунду, как бы не раскусила подвох? Будь в моих силах играючи стереть её в порошок и умыкнуть её судьбу, с какой стати я бы вообще стал разводить тут такие долгие светские беседы? Эх, клон — он и есть клон…

К тому моменту, когда Амон водрузил монокль обратно на переносицу, струящееся из изуродованного ствола сияние было выпито Им без остатка.

В это самое время за кромкой кустарника мелькнул человеческий силуэт. То была не кто иная, как Хейзел, успевшая облачиться в изящный охотничий костюм.

Девушка, словно почуяв неладное, на чистых инстинктах повернула голову, и её взор наткнулся на Амона.

Лицо юной аристократки тотчас же озарилось лучезарной, неподдельно радостной улыбкой:

— Учитель, вам уже лучше?

— Знаете, кто-то уже разнюхал о вашем недуге. Вам бы стоило подыскать себе другое, более надежное укрытие от греха подальше!

Амон выслушал её в абсолютном, безмятежном безмолвии, после чего уголки Его губ медленно, дюйм за дюймом, поползли вверх:

— С превеликим удовольствием.

Глава 984

Активные меры

Клейн не стал телепортироваться прямиком в особняк номер сто шестьдесят по улице Бёклунд. Вместо этого он прихватил с собой «Победителя» Энъюни и переместился в открытое море. Отыскав надежное укрытие, юноша тихо зашептал сакральное имя «Шута».

Отчеканив четыре шага против часовой стрелки, сыщик воспарил в таинственные чертоги над серой мглой и властным жестом поманил к себе вырезанного из бумаги человечка.

Следом он подхватил с изъеденного патиной длинного бронзового стола одну из «Карт Богохульства» и впитал её в себя.

В ту же секунду его тело облачилось в темно-красную мантию, чей цвет до боли напоминал запекшуюся кровь, щедро сдобренную ржавчиной и пороховой гарью. Лицо же сокрыла под собой темно-золотая маска, густо испещренная первобытной вязью узоров. Она безупречно гармонировала с венчающей голову короной, усыпанной россыпью сапфиров, рубинов и изумрудов.

Такую метаморфозу даровала карта «Красного Жреца».

За плечами Клейна был солидный багаж экспериментов, железобетонно подтвердивших: специфика аркана «Красного Жреца» идеально резонирует с тем самым талантом «бумажного ангела», что позволяет вносить искажения в нити рока. Этот симбиоз давал возможность выжать максимум из мощи таинственного пространства над серой мглой. Именно поэтому прямо сейчас он сделал ставку на нее, благоразумно отложив в сторону карты «Темного Императора» и «Тирана».

Завершив все приготовления, облаченный в багряные одежды понтифика Клейн зажал в пальцах бумажного двойника. Легким, небрежным взмахом кисти он сплавил фигурку с бушующим морем тумана и швырнул ее прямо в мерцающие световые кольца, порожденные его собственной молитвой из реального мира.

Бумажный болванчик стремительно раздулся, в мгновение ока переродившись в омываемого золотистым сиянием ангела. Из сплетения ревущего чистого пламени за его спиной соткались двенадцать пар огненных крыльев.

Ведомый незримой пуповиной зова, этот «Ангел Войны» молниеносно низошел в мир смертных. Распахнув пылающие крылья, он наглухо, словно в непробиваемый кокон, спеленал Клейна вкупе с «Победителем» Энъюни.

Лишь покончив с этим суматошным маневром, сыщик позволил себе с облегчением перевести дух. Бережно отложив карту «Красного Жреца» в сторону, он благополучно вернулся в материальную реальность.

Для начала он рыскнул по окрестностям и досыта накормил вечно изнывающий «Ползучий голод». Затем, прихватив с собой марионетку, Клейн телепортировался обратно в резиденцию на улице Бёклунд, 160. В мгновение ока один из них вновь примерил седовласую личину Дуэйна Дантеса, а второй обернулся молодым слугой-полукровкой.

Слегка поправив прическу, юноша вышел на просторный балкон главной спальни. Бросив взгляд в сторону соседнего поместья Махтов, он подметил, что там по-прежнему горят огни — судя по всему, бал еще и не думал закругляться.

Как правило, подобные гулянья гремят до самой глубокой ночи. Впрочем, покинуть торжество досрочно никто не воспрещал — топтать паркет до первых петухов обычно изъявляла желание лишь безусая молодежь.

«Фух… Этот Амон и впрямь вселяет первобытную жуть. Какая-то заурядная стычка с участием полубога из Пути „Мародера“ — и та умудрилась привлечь Его всевидящее око! И плевать, что один ошивался в центре столицы, а другой прозябал на глухой окраине… Видать, на Его заоблачном уровне Закон притяжения Потусторонних характеристик обретает пугающую, почти осязаемую плотность? Впрочем, нельзя сбрасывать со счетов вариант, что тот полубог уже балансировал на грани фатального срыва, и эти леденящие эманации безумия сработали для Амона как маяк…» — Клейн, не в силах обуздать мчащиеся вскачь мысли, судорожно прокручивал в голове недавнюю заварушку. Его до смерти пугала одна лишь мысль: стоит ему сейчас обернуться, как он воочию узрит того самого худощавого, интеллигентного вида парня с моноклем, который, вальяжно развалившись в его любимом кресле-качалке, неспешно потягивает красное вино.