Он благоразумно не стал рубить с плеча, прописывая, что Георг III потерпел фиаско и бесславно сгинул на месте. Сыщик кристально ясно осознавал: когда дело касается вмешательства в судьбу ангела первой Последовательности, жалкая проекция «0–08» попросту не потянет столь топорный удар. Действовать нужно было куда изящнее и виртуознее.

К тому же, по ту сторону баррикад стояли Алхимия Психологии и тот самый брат Амона. Любое кричащее, неприкрытое воздействие неминуемо засветилось бы на их радарах, и они бы мигом обратили его себе на пользу. Клейну оставалось лишь действовать исподволь, делая ставку на урезание неизвестных переменных.

«Искренне уповаю, что этот фокус выгорит…» — после секундных раздумий Клейн сноровисто сложил листок и упрятал его в карман.

Следом он пожертвовал «Дневник путешествий Гросселя» обратно, в таинственные чертоги над серой мглой.

Покончив с этими хлопотами, юноша с головой ушел в куда более насущную проблему: в какой именно час ему следует высунуть нос на улицу, чтобы раздобыть мороженое для Уилла Осептина.

«Баклунд нынче кишит Заратулом, да и Амон почти стопроцентно отирается где-то здесь. Шататься по улицам без дела — верный путь напороться на них лоб в лоб. Чревато… Может, выудить мороженое для Уилла прямо из пор истории? На вкус — не отличишь от настоящего, а через четверть часа бесследно испарится в желудке. Никаких тебе лишних калорий, просто сказка…» — не удержавшись, мысленно проворчал Клейн.

И всё же, титаническим усилием воли он переоделся и шагнул за порог. Как-никак, джентльмены обязаны держать слово!

…………

В субботу утром небеса над городом затянула свинцовая, густая пелена тумана, нагоняя на душу беспричинную, глухую тоску.

Для баклундской зимы подобный пейзаж был делом обыденным. И пускай в этом году смог не стоял такой удушливой стеной, как в прошлом, да и едкая гарь не так резала нос, географическое положение вкупе с местным климатом вынесли свой железобетонный приговор: эта серость пропишется здесь надолго. Да и, будем откровенны, очистить атмосферу от всей этой дряни за год-другой было попросту немыслимо.

Мелисса накинула поверх длинного платья плотное черное суконное пальто ниже колен, водрузила на голову шляпку с опущенной черной вуалью и решительным шагом направилась к дверям.

Бенсон, вертя в руках свой котелок, окинул сестру взглядом и сокрушенно покачал головой:

— Барышня, не разменявшая и двадцати, должна одеваться соответственно своим годам. А твой наряд откровенно кричит о зрелости и ветхости, понимаешь? Слишком уж по-старушечьи.

Мелисса искоса мазнула по брату взглядом и сухо отрезала:

— Фунт хлеба подорожал еще на четверть пенни.

— Ну и цены нынче пошли… — удрученно поцокал языком Бенсон.

Сноровисто выудив серебряный брегет, сплошь испещренный затейливой вязью ветвей, он со звонким щелчком откинул крышку и сверился с циферблатом:

— Выдвигаемся. До муниципальной площади еще пилить и пилить.

Мелисса скупо угукнула и, шагнув за порог вместе с братом, оказалась на улице.

— Доброе утро, миссис Дэниел. — Прошагав пару метров, Бенсон заприметил выходящую из дома соседку и расплылся в приветливой улыбке.

Будучи человеком компанейским, он уже давным-давно навел крепкие мосты со всей местной братией.

Женщина, откликающаяся на имя миссис Дэниел, была облачена в глухое, непроницаемо-черное платье. На вид ей можно было дать лет сорок. Её иссушенное лицо было наглухо сокрыто под густой сеткой черной вуали, спадающей со шляпки. Услышав приветствие, она лишь едва заметно кивнула и сухо бросила:

— Доброе утро.

Не став тратить время на светские расшаркивания, она с ледяным равнодушием продолжила свой путь.

Проводив ее взглядом, Бенсон намеренно сбавил шаг. Лишь когда дистанция стала вполне приличной, он повернул голову к сестре и вполголоса спросил:

— Что стряслось с миссис Дэниел?

— Я в последнее время кручусь как белка в колесе, сто лет уже ни к кому в гости не заглядывал.

Мелисса плотно сжала губы и глухо отозвалась:

— Старший сын миссис Дэниел, Ларри… Вчера пришла похоронка. Пал смертью храбрых на передовой, в горах Аманда.

— Тот самый долговязый, застенчивый, но до одури отзывчивый, добрый и открытый паренек? Когда он в прошлый раз заскакивал в увольнительную, хвастался, что пошел в гору и дослужился до офицерских погон… — с искренней горечью и легкой оторопью переспросил Бенсон.

Мелисса тяжело кивнула:

— В голове не укладывается, что Ларри больше нет…

Точь-в-точь как она и помыслить не могла, что её университетские сокурсники будут вот так, на ее глазах, разорваны в кровавые ошметки.

Какая-то ничтожная пара секунд — и люди навеки лишаются голоса, права на беседу, шанса открыть книгу.

Бенсон погрузился в звенящее молчание, после чего свинцово вздохнул:

— Вся моя нынешняя суета на службе как раз и крутится вокруг этих самых похоронок да выплат. Видать, Ларри просто не попал в тот ворох списков, что скинули на меня, вот я и был ни сном ни духом.

— К этим бумагам вечно прикрепляют краткие досье… Кто-то был душой компании, кто-то сыпал шутками, кто-то — единственный свет в окне для стариков-родителей. Один — кремень, за которым солдаты шли как за каменной стеной. Другой только-только обвенчался и даже не успел завести детей. Третий ломал голову над подарком для крохи-дочурки. Четвертый таскал у сердца письмо для невесты, свято веря, что после боя сразу рванет на почту… И все они… все они мертвы.

Мелисса вкупе с Бенсоном провалились в глухое, давящее безмолвие. Добрую вечность никто из них не проронил ни звука.

Лишь у самого перекрестка Мелисса, устремив тяжелый взгляд на мостовую, глухим шепотом разорвала тишину:

— Как думаешь, о чем сегодня будет распинаться Его Величество?

— Глядишь, толкнет какую-нибудь мобилизационную речь. А может, просто покормит толпу байками о неминуемой победе, — с легкой долей безразличия отозвался Бенсон.

Мелисса искоса мазнула по брату взглядом:

— На тебя не похоже, Бенсон. Разве ты не должен был отпустить парочку едких, саркастичных шпилек?

— Ирония хороша тогда, когда ты дослушал спектакль до конца и досконально вник в суть. Базовое, железобетонное правило любого здравомыслящего человека — не сотрясать воздух пустыми домыслами о том, в чем ни бельмеса не смыслишь. Иначе уподобишься безмозглому кудрявому павиану, — Бенсон выдавил из себя кривую усмешку.

Именно в этот миг его взор выхватил еще одного знакомого из их квартала.

Волосы прохожего были с проседью, а половину лица он наглухо, в несколько слоев, замотал шарфом. Облаченный в толстую куртку и сжимая в руке холщовый мешок, он торопливо, едва ли не бегом, проскочил мимо брата с сестрой.

— Как-то странно вырядился мистер Томас… Ему нужно провернуть еще какие-то дела по пути? — с легким недоумением поинтересовался Бенсон, бросив взгляд на удаляющуюся спину соседа.

Мелисса отозвалась совсем тихо:

— Миссис Томас слегла с хворью. Лечение сожрало изрядную долю их сбережений. А тут еще цены на провизию взлетели, в то время как жалованье мистера Томаса так и осталось прежним. Вот ему и приходится раз в пару дней обивать пороги пунктов раздачи бесплатного хлеба, выстаивая в очередях. Как-никак, он солидный джентльмен, и наверняка до смерти боится, что кто-то из знакомых его опознает.

— К тому же, провизии на этих пунктах вечно кот наплакал. Заявишься слишком поздно — и уйдешь несолоно хлебавши. Придется тащиться в церкви да работные дома, кланяться и писать прошения. Сегодня раздача стартует аккурат после того, как Его Величество завершит свою речь. Сдается мне, мистер Томас вознамерился рвануть туда прямо к открытию.

Бенсон медленно, с пониманием кивнул и с сочувствием спросил:

— А что за хворь подкосила миссис Томас? Я вожу знакомство с парочкой толковых лекарей.

— Болезнь от нервного истощения, — поделилась Мелисса тем, что успела узнать. — Миссис Томас места себе не находит от тревоги за младшего сына, что сейчас тянет лямку в армии.

— Ты про младшего Томаса? — Бенсон слегка нахмурился.

Дождавшись утвердительного ответа сестры, он провалился в глухое молчание, словно силясь что-то воскресить в памяти.

Лишь спустя какое-то время, когда они уже почти добрались до ближайшей муниципальной площади, Бенсон, сверля тяжелым взглядом дорогу впереди, обронил сдавленным шепотом:

— Младший Томас пал смертью храбрых…

…Мелисса не проронила ни звука. Её лицо на мгновение застыло в оцепенении, а взгляд помутнел.

Брат с сестрой вновь погрузились в звенящее безмолвие, машинально, словно по инерции переставляя ноги.

А впереди вырастало всё больше и больше фигур. Кто-то щеголял в строгих костюмах, опираясь на трости, как и подобает истинным джентльменам. Кто-то мелькал пестрыми подолами юбок, в которых дико сплетались лазурные, изумрудные, желтые и багровые тона. Кто-то кутался в толстые свитера и куртки поверх затертых штанов, а кто-то был облачен в глухие, траурно-черные платья, источающие свинцовую скорбь.

Все они выныривали из своих домов, стекаясь с соседних улочек. Словно мириады разрозненных брызг, они сталкивались на перекрестках, стремительно сливаясь воедино и рождая ручеек.

Ручей неумолимо катился вперед, вбирая в себя всё новые притоки, пока у самого входа на площадь не сплелся в монументальный, ревущий людской поток.

Эта исполинская река мерно, тяжело текла, наглухо затапливая площадь.

Оказавшись в эпицентре этого живого океана, Мелисса почувствовала себя до смешного ничтожной. Жалкой, крошечной каплей воды.

Глава 1144

На волоске

Поскольку они пришли довольно рано, Мелисса и Бенсон смогли выбрать весьма недурное местечко. Оттуда им прекрасно было видно, как на серо-белом каменном столбе прямо в центре площади появилось некое диковинное устройство: с одного конца широкое, с другого узкое, выкрашенное темно-синей краской и подключенное к какому-то кабелю.

Прямо под этой штуковиной несла вахту шеренга солдат, облаченных в красные мундиры и белоснежные брюки. За их спинами громоздились серо-белые металлические ранцы, а в руках они намертво сжимали мудреные винтовки солидного калибра, с параноидальной бдительностью сканируя округу.

Горожане всё прибывали и прибывали, толпа на площади становилась всё плотнее, а гул голосов нарастал.

Ровно в девять часов утра та самая диковинная штуковина на каменном столбе внезапно разразилась треском и шипением, которые в конце концов вылились в низкий, густой баритон:

— Дамы и господа, я — ваш Император, правитель Лоэна, Восточного Балама и архипелага Ротсид, Георг Август III.

«…Эта штука умеет разговаривать? Опирается на принципы телеграфа?» — глаза Мелиссы вмиг распахнулись от искреннего изумления, и всё её внимание молниеносно переключилось с содержания речи монарха на это странное устройство.

…………

— Дамы и господа, я — ваш Император, правитель Лоэна, Восточного Балама и архипелага Ротсид, Георг Август III.

Тем временем на площади Памяти в Западном районе Одри, стоя бок о бок со своим отцом, матерью и братом неподалеку от высокого помоста, неотрывно смотрела на облаченного в парадный мундир короля, внимая его речи.

Поскольку девушка загодя ведала, куда именно Георг III вознамерился клонить в своей проповеди и какую атмосферу будет нагнетать, она благоразумно отказалась от любимых, отдающих девичьей легкостью нарядов. Вместо этого Одри, в точности как и её матушка, графиня Кейтлин, облачилась в глухое, консервативное платье непроницаемо-черного цвета, напрочь лишенное каких-либо украшений.

— … С радостью, но и с тяжелым сердцем я объявляю вам: мы наконец-то отбили первую волну наступления фейсакцев, сорвав их планы стереть Лоэн с лица земли за три месяца…

— … Увы, слишком много доблестных юношей уже сложили головы на передовой, сгинув в горниле этой бойни; а ведь им был предначертан куда более светлый путь — они должны были поддерживать стареющих родителей, взрослеть рука об руку с любимыми и наблюдать, как их дети шаг за шагом подрастают в любви, наслаждаясь безмятежным детством…

— … Но фейсакцы безжалостно растоптали и выжгли всё это дотла…

Одри, доподлинно знавшая истинную подоплеку этой мировой мясорубки, ни на йоту не поддалась на этот пафосный морок; девушка лишь мысленно констатировала, что у монарха определенно имеется талант к театральному искусству.

До её слуха то и дело доносились сдавленные всхлипы из толпы, и она физически ощущала, как щемящая скорбь дюйм за дюймом проступает наружу, сплетается воедино и закипает.

От этого всепоглощающего резонанса её собственные глаза тоже неудержимо, предательски покраснели.

Монаршие речи отдавали откровенной фальшью, однако людское горе было кристально подлинным; тем более что Одри и сама не раз пересекалась с родней павших, подставляя плечо тем бедолагам, что в одночасье лишились сыновей, мужей и отцов.

«Воистину, колоссальный эмоциональный резонанс… Идеальная, безупречная арена для усвоения эликсира „Манипулятора“…» — на Одри внезапно снизошло кристально ясное озарение, вот только ухватиться за этот шанс ей было не по зубам: мало того что зелье «Странствующего в сновидениях» еще не переварилось до дна, так она еще и не скопила нужной суммы заслуг у господина «Мира».

Медленно, с шумом выдохнув и титаническим усилием воли усмирив бушующие эмоции, девушка отвела взгляд от Георга III, позволив своим мыслям свободно пуститься вскачь:

'Господин «Мир» маниакально ждал этой проповеди… Одному богу известно, какую именно многоходовочку он вознамерился провернуть под этот шумок…

Искренне уповаю, что обойдется без фатальных форс-мажоров…

А та диковинка под названием «радио» зиждется на принципах беспроволочного телеграфа? Господин «Мир» как-то обмолвился, что в морских пучинах кое-кто уже вовсю обкатывает эти технологии… Впрочем, твердая земля подходит для подобных фокусов куда лучше, нежели штормовые океаны…'