Следом он повернул голову к одному из жителей Города Серебра и бросил:

— Вызови старейшину Ловию, дабы подстелить соломку на случай форс-мажора.

Будучи Потусторонней, безраздельно властвующей над плотью и кровью, Ловия могла играючи купировать львиную долю любых гротескных мутаций человеческого тела.

Разумеется, выживет ли при этом сам бедолага-мутант — это уже совершенно иной разговор.

Прождав несколько минут, собравшиеся воочию узрели, как в покои предводителя шагнула «Пастырь» Ловия, облаченная в вычурную темно-пурпурную мантию.

Едва переступив порог, женщина слегка прищурила свои бледно-серые глаза, и её взор на чистых инстинктах намертво прикипел к горе грибов, оккупировавшей добрую половину комнаты.

Посверлив эту кучу долгим, тяжелым взглядом, Ловия перевела глаза на Колина Илиада и едва заметно кивнула, давая кристально ясный знак: она изготовилась к экстренной реанимации.

Деррик Берг больше не стал тянуть кота за хвост. Паренек сноровисто выудил гриб, вымахавший ему аж по пояс — антрацитово-черный, испещренный кроваво-красными прожилками и жировыми прослойками. С силой оторвав нити грибницы, намертво оплетшие костяк монстра, он тут же, прямо на месте, развел костер и принялся запекать добычу.

Мало-помалу по комнате пополз густой, умопомрачительный аромат, казалось, проникающий прямиком в пустой желудок. Для присутствующих жителей Города Серебра этот запах был в диковинку — отродясь они не чуяли ничего подобного.

Их кадыки судорожно дернулись, и они на одних инстинктах сглотнули набежавшую слюну.

От костра донеслось аппетитное, шкварчащее шипение, и следом аромат налился еще более кричащей густотой.

И это был отнюдь не какой-то извращенный, жуткий душок, разжигающий в самой душе противоестественную жажду. Напротив, запах казался до боли знакомым, сродни тому первобытному, естественному предвкушению, что накатывало на них после долгих дней без пресной «чернолистки», когда они наконец-то возвращались в Город Серебра.

По мере того как шкварчание становилось всё более плотным, а отблески пламени разгорались ярче, бедолаги физически ощущали, будто из их нутра хищно вытянулась незримая рука, отчаянно силясь дотянуться до костра и сгрести это лакомство в охапку.

Сами того не ведая, прочие жители Города Серебра, до этого суетящиеся по своим делам в Круглой Башне, потянулись на этот одуряющий запах и плотной толпой сгрудились у самых дверей покоев.

Деррику пришлось приложить поистине титанические усилия воли, дабы удержать себя в узде и не вгрызться в этот гриб прямо на полпути. Лишь дождавшись, пока его шкура не покроется аппетитной, золотисто-коричневой корочкой, паренек наконец снял его с огня и судорожно подул на пышущую жаром мякоть.

В эту самую звенящую долю секунды взгляды абсолютно всех присутствующих намертво прикипели к нему. Не стали исключением ни Колин Илиад, ни «Пастырь» Ловия.

Безоговорочно, свято веря господину «Миру» вкупе с господином «Шутом», Деррик не проронил ни звука. Склонив голову, юноша с размаху откусил солидный кусок гриба.

— С-с-с… — со свистом втянул он воздух, обжегшись, но тут же принялся неистово работать челюстями, жадно и громко заглатывая обжигающее лакомство.

Лишь когда от исполинского гриба осталась жалкая половина, Деррик, густо залившись краской смущения, наконец-то вскинул голову. С перепачканными жиром губами он с набитым ртом пробормотал:

— До чего же диковинная… текстура… Сил нет оторваться… так бы ел и ел…

Колин Илиад несколько долгих секунд сверлил Деррика тяжелым, пронзительным взглядом, после чего повернул голову в сторону «Пастыря» Ловии.

Ловия ответила медленным покачиванием головы:

— Ни малейших аномалий.

Сгрудившиеся вокруг горожане тут же взорвались оглушительным, ликующим ревом. Плотным кольцом обступив Деррика, они наперебой принялись выпрашивать хоть крошечный кусочек на пробу, либо же лихорадочно допытывались о рецептах готовки остальных сортов.

Созерцая эту картину, «Охотник на Демонов» Колин почувствовал, как суровые морщины на его лице мало-помалу разглаживаются. Старец медленно смежил веки и едва заметно, с наслаждением вздернул подбородок.

Он глубоко, поистине полной грудью втянул в себя тот самый умопомрачительный аромат, что теперь безраздельно царил под сводами его покоев.

…………

«Город Серебра закатил грандиозный грибной фестиваль? Звучит как-то до одури странно… Да и что это еще за „Камень жизни“? Хм, сектанты из Церкви Матери-Земли почти стопроцентно знают разгадку, и Фрэнк тут не исключение…» — парящий над серой мглой Клейн, вполуха внимая свежим агентурным сводкам от малыша «Солнца», попутно развернул тот самый пергамент, который давеча принял, но так и не успел дотошно препарировать.

А так спешно катапультировался он обратно в материальную реальность сразу после обряда жертвоприношения и дарования лишь потому, что те самые городские легенды о баклундских больницах, печатающиеся в столичных газетах, наконец-то достигли своего леденящего апогея. За эти пару дней юноша сорвал поистине колоссальный куш из откликов публики, и буквально только что балансировал на том самом критическом рубеже, когда эликсир «Мага причуд» вот-вот должен был перевариться до самого дна.

И вот теперь этот эпохальный шаг был благополучно завершен.

Он был всецело, железобетонно готов к прорыву на ступень «Ученого древности».

Глава 1136

Предания древних времен

Отложив в сторону рецепт зелья «Классического алхимика», Клейн перевел взгляд на две пробирки с кровью, пожертвованные малышом «Солнцем».

Затем он взмахом руки приманил к себе керамический кувшин, плотно обмотанный слоями бумажных человечков.

Это была кровь Потусторонних различных Путей, которую он собирал ранее; она постоянно хранилась над серой мглой и была запечатана «Бумажным ангелом». Это делалось для того, чтобы она медленно впитала ауру этого таинственного пространства, стирая связь между кровью и ее истинными владельцами, дабы предотвратить любые несчастные случаи и не задеть доноров при начертании символов для открытия врат.

Что же до самого Клейна, то с обратной отдачей он бы еще смирился — в конце концов, у него в запасе оставался как минимум один, а то и два шанса на воскрешение. Но если бы это как-то ударило по тем, кто искренне доверился ему и пожертвовал свою кровь, он предпочел бы и вовсе отказаться от этой затеи.

Сорвав запечатывающих горлышко бумажных человечков и влив внутрь обе пробирки с кровью, Клейн силой мысли соткал стеклянную палочку и несколько раз перемешал содержимое.

Вслед за этим он вновь пустил в ход «Бумажного ангела», наглухо запечатав сосуд.

«Не хватает лишь „Пленника“, „Дьявола“ и „Демонессы“… Как только покончу с ритуалом, лично наведаюсь к мисс Шарон: о таких вещах благоразумнее просить с глазу на глаз, а клянчить через письма — откровенное хамство… Исключение составляет лишь мисс „Фокусник“ — эта леди явно предпочтет получить от меня весточку, лишь бы не сталкиваться нос к носу с Германом Воробьем. Хех, надо же было додуматься: прикрываться тем, что из-за жутких холодов чернила замерзли, лишь бы сорвать сроки сдачи рукописи! Неужто все эти её фокусы — чистой воды надувательство? Хвала небесам, мое зелье уже благополучно усвоилось без остатка, так что подгонять её больше нет нужды…» — беззвучно ворча про себя, Клейн небрежным жестом зашвырнул обмотанный бумажными человечками кувшин обратно в кучу оккультного хлама.

Покинув чертоги над серой мглой, он не стал с ходу бросаться в приготовления к возвышению на ступень «Ученого древности». Вместо этого юноша вооружился бумагой и пером, размашисто выведя сложнейший символ, в котором дико сплелись воедино элементы «Сокрытия» и «проницания».

Этот шаг он загодя планировал совершить еще до того, как опрокинет в себя эликсир — закинуть удочку «волшебному зеркалу» Арродесу насчет любых сведений о «Замке Истока».

По мере того как этот сакральный знак обретал четкие очертания, и без того тускло освещенная комната начала стремительно погружаться во мрак, словно набежавшие тучи наглухо затянули солнце.

Спустя добрый десяток секунд по глади изъеденного трещинами ростового зеркала внезапно пробежала водянистая рябь. Из этой зыби один за другим начали стремительно проступать серебристые слова:

'О великий, высочайший и вечный владыка, ваш преданный, верный и ничтожный слуга Арродес явился на ваш зов.

Я… я всё еще ваш самый доверенный, самый близкий и самый излюбленный слуга?'

«Этот вопрос… Сдается мне, я отчетливо читаю в нем искреннюю панику и тревогу этого „волшебного зеркала“… Неужто оно почуяло конкуренцию?» — Клейн, разрываясь между глубокомыслием и легкой усмешкой, утвердительно кивнул:

— Истинно так.

«Хотя на деле ты им отродясь не было… Я просто тебя утешаю…» — выдав этот лаконичный ответ, Клейн мысленно добавил пару едких фраз.

Зеркальная амальгама в тот же миг ослепительно полыхнула, а серебристая вязь слов разом налилась благородной позолотой.

Буквы суетливо зазмеились, выстраиваясь в новую строчку:

«О великий владыка, вы желаете испытать меня каким-то вопросом?»

— В точку, — Клейн внутренне напрягся, чеканя слова: — Что тебе ведомо о «Замке Истока»?

«Волшебное зеркало» Арродес погрузилось в звенящее молчание на несколько долгих секунд, прежде чем бледно-золотые слова вновь пришли в движение:

'Я практически ни сном ни духом не ведаю об этом, до меня долетали лишь отголоски древних мифов: на заре Второй Эпохи древние боги свято верили, что тот самый Первозданный Творец оставил после себя некое наследие. Вполне вероятно, что это были «царства», выросшие из частей Его собственной плоти, а может — и выкованные Его руками артефакты, и «Замок Истока» числился среди них.

Этим титулом его окрестил Король Демонических Волков Флегрея, который вдобавок величал гончих Фургена «Стражами Замка Истока». Впрочем, вплоть до своего бесславного падения Он так ни разу и не переступил порог «Замка Истока», отчего многие мастодонты тех времен всерьез подозревали, что эта твердыня — лишь абстрактный вымысел, не существующий в материальной реальности'.

«Намертво связано с тем самым Первозданным Творцом, Создателем всего сущего?» — Клейн на добрую минуту провалился в раздумья, после чего спросил:

— Ты сказал «среди них»… А сколько всего в природе подобных мест или диковин, сопоставимых с «Замком Истока»?

«Ровно восемь. Их исчерпывающий перечень высечен на второй „Скрижали Богохульства“, вот только мне, увы, не доводилось узреть её воочию». На глади зеркала одна за другой всплывали новые строчки, напрочь утратившие благородную позолоту и вернувшие себе привычный, серебристый оттенок: «Древние боги небезосновательно полагали, что первоисточник той самой подземной скверны тоже кроется в локации калибра „Замка Истока“, окрестив её „Морем Хаоса“. К тому же, по слухам, в самых недрах Кальдерона, того призрачного полиса в мире духов, зарыты зацепки, ведущие к „Реке Вечной Тьмы“ — этот след остался от древней Смерти, Прародительницы Бессмертных Фениксов Грегари. Что же до остальных, до моих ушей долетали лишь разрозненные, обрывочные титулы: „Мир Теней“, „Пустошь Знаний“, а также неразрывно повязанный с луной „Материнский Улей“».

«Всего восемь… „Море Хаоса“, „Река Вечной Тьмы“, „Пустошь Знаний“, „Мир Теней“, „Материнский Улей“… Этот „Улей“ намертво связан с луной, и звучит это поистине леденяще… Одному богу известно, не тянутся ли от него ниточки к самой „Матери Древа Желаний“…» — Клейн беззвучно, про себя пережевывал эти критические откровения, выуженные из ответов Арродеса. Юноша нутром чуял, что вот-вот нащупает некую фундаментальную истину, однако пазл так и не желал складываться воедино — ему катастрофически не хватало той самой стержневой зацепки.

Смекнув, что багаж знаний Арродеса тоже опирается лишь на глухие слухи без капли конкретики, Клейн быстро взял мысли в узду и с легкой усмешкой бросил:

— Судя по этим выкладкам, ты и сам, весьма вероятно, вынырнул прямиком из «Моря Хаоса».

«Это не имеет ровным счетом никакого значения! Куда важнее то, что ныне я ваш бесконечно преданный, ничтожный и послушный слуга!» — «волшебное зеркало» Арродес на одном дыхании выпалило эту подобострастную тираду.

«„Послушный“, ну и словцо подобрал…» — мысленно скривившись, Клейн перевел русло беседы:

— Каковы истинные истоки «Темного Ангела» Сасрира?

На амальгаме зеркала серебристые слова принялись суетливо выстраиваться в новый абзац:

'Мой взор бессилен пробиться сквозь эту пелену, однако в те седые времена в народе гулял один весьма любопытный миф. Предания гласили, что в момент Своего явления на свет Древний бог Солнца воплощал в Себе абсолютное единство Света и Тьмы. В конце концов, раз уж Он гордо величал Себя Создателем, Его сущность просто обязана была быть всеобъемлющей, не терпящей ни малейших изъянов.

Впоследствии Он безжалостно отсек от Себя Тьму и, смешав её с собственным ребром, выковал самого первого ангела — того, кого мы знаем как «Темного Ангела» Сасрира'.

«Это же… ребро… Готов биться об заклад, что этот миф от начала и до конца был сфабрикован и пущен в массы самим Древним богом Солнца… Братец Амона, а твоя-то женушка, погляжу, обернулась „Темным Ангелом“!» — Клейн на долю секунды опешил от шока, после чего его мозг взорвался целым фейерверком самых диковинных и абсурдных теорий.

Титаническим усилием воли обуздав этот мысленный хаос, он принялся скрупулезно препарировать те крохи истины, что могли скрываться за этой сказкой:

'Подобная пропаганда неминуемо заставляла паству свято верить, что «Темный Ангел» Сасрир — это и есть та самая, темная грань самого Древнего бога Солнца, вынуждая их бить Ему поклоны с тем же фанатичным трепетом, что и самому Владыке. Учитывая, что в ту пору никто даже не попытался наложить на этот миф вето, а сам «Темный Ангел» незыблемо восседал в кресле Наместника Небес и Левой Руки Господа, шансы на то, что это кристальная правда, взлетают до небес…