С пронзительным свистом этот бумажный лоскут, уподобившись металлу, рассек несколько незримых нитей паутины, вспорол кристально-прозрачный лед и полоснул Трейси по левому предплечью, выбив брызнувший фонтанчик алой крови.

Поверхность бумаги вмиг налилась свежим багрянцем и, просвистев мимо наглухо спеленанной Ведьмы, послушно вернулась обратно в ладонь Клейна.

— … — Трейси поначалу полагала, что эта импровизированная пуля метила ей прямиком в глотку, и, осознав, что удар пришелся лишь по руке, на долю секунды впала в ступор. Лишь когда Герман Воробей аккуратно сложил бумажку и спрятал её в железный портсигар, пиратка внезапно вынырнула из оцепенения и спросила: — Твоя подлинная мишень — найти Катарину?

Клейн небрежным жестом засунул портсигар обратно в карман и, благоразумно проигнорировав её выпад, с ледяным спокойствием поинтересовался:

— Ты — её потомок?

Услышав это, всё так же скованная льдом и паутиной Трейси внезапно издала тихий смешок:

— Не просто потомок, я — её дитя.

«Дитя… Дочь…» — Клейн мысленно перевел дух, искренне вознося хвалу небесам за то, что не стал рубить сплеча и пускать её в расход, из-за чего «Белая Ведьма» Катарина могла бы почуять неладное. Параллельно с этим он на подсознательном уровне принялся анализировать: кем именно приходилась Катарина этой «Деве Болезней» — матерью или отцом?

Если Катарина в свое время тоже была мужчиной, она вполне могла стать для Трейси отцом. Вот только загвоздка кроется в том, что еще на закате Четвертой Эпохи, в горниле «Бледного Бедствия», она уже была полубогом 4-й Последовательности, а на Пути «Ассасина» смена пола происходит еще на 7-й ступени, на стадии «Ведьмы»…

Иными словами, чтобы Катарина могла быть отцом Трейси, пиратке должно было стукнуть как минимум тысяча триста лет! Но для Потустороннего 5-й Последовательности прожить столь долго попросту немыслимо, подобное не под силу даже львиной доле святых 4-й и 3-й ступеней!

Ответ был лишь один: Трейси — плод чрева самой Катарины, причем родилась она от силы пару десятков лет назад… Воистину, старородящая матрона с тысячелетним стажем… Клейн едва заметно кивнул и, ни единым мускулом не дрогнув на лице, задал подтверждающий вопрос:

— Она твоя мама?

Выражение лица Трейси вмиг стало весьма диковинным:

— Нет, мать.

Клейн уже было собрался уточнить, в чем разница — разве что одно звучит чопорно, а второе более неформально, — как Трейси, не дожидаясь ответа, ядовито фыркнула:

— Моя мама — это совершенно другой человек, та, что когда-то была моим отцом.

«…Ну и безумная же у вас, Ведьм, семейка… Впрочем, это не повод сеять катастрофы во внешнем мире…» — Клейн пустил в ход таланты «Клоуна», намертво заморозив лицевые мышцы, и продолжил сверлить «Деву Болезней» лишенным эмоций взглядом.

Трейси, оказавшись в безвыходном положении, окончательно махнула на всё рукой. Не дожидаясь реплик Германа Воробья, она тяжело вздохнула и издала самоироничный смешок:

— Возможно, я с самого рождения была ошибкой.

— Ненормальные родители, извращенные семейные узы, поехавшие фанатики из секты — всё это слепило меня, но оно же меня и покалечило. Когда мне стукнуло восемь, я вдруг обнаружила, что мой отец, которым я втайне восхищалась и считала идеалом, в одночасье превратился в женщину, и с каждым днем становился всё более нежным, всё виртуознее пуская в ход свои чары. А под занавес и вовсе завел себе мужчин и родил мне младшего брата. Ты можешь представить, каково мне было?

— Когда я сбежала из дома, отправилась в море и после долгих лет усилий наконец-то выстроила нормальное восприятие себя и общества, поняв, чего действительно хочу, один флакон зелья снова превратил меня в женщину… Хех, женщину…

Клейн спокойно дослушал и ровным тоном произнес:

— Твои таланты к подстрекательству весьма неплохи.

— … — Трейси судорожно приоткрыла рот, но в итоге лишь вздохнула и со сложной улыбкой ответила: — Признаю, только что я пыталась разжалобить тебя. Каждый жаждет жить, разве это неправильно? Впрочем, я не сказала ни слова лжи, всё это — мой реальный жизненный опыт.

Перестав сгущать краски вокруг своих страданий и печали, она выдержала короткую паузу и сказала:

— Прежде чем ты убьешь меня, я хочу задать один вопрос, который не поставит тебя в тупик.

— Какой? — спросил Клейн, глядя на стоящую напротив Ведьму.

Трейси немного помялась и наконец выдавила:

— В прошлый раз, когда ты пришел убить меня, Илэн знала об этом?

Клейн помолчал секунду и ответил:

— Она не знала, что именно произойдет.

Лицо Трейси вмиг озарилось робким светом:

— Правда?

Не дожидаясь ответа Германа Воробья, она с крайне сложным выражением на лице добавила:

— Прежде чем я умру, могу ли я просить тебя еще об одном одолжении? Если ты снова встретишь Илэн, передай ей, что я чувствую вину за всё, что было в прошлом, но ни о чем не жалею.

Сказав это, Трейси попыталась покачать головой, но кристальный лед и незримая паутина намертво сковали её, не дав даже пошевелиться.

Она лишь самоиронично усмехнулась:

— Забудь, нет нужды ей это говорить, пусть всё остается как есть.

— Можешь приступать.

Сказав это, Трейси закрыла глаза.

Прождав несколько секунд, она так и не почувствовала ожидаемой боли, а вместо этого услышала низкий голос Германа Воробья:

— Скажи: «Пусть никто меня не тревожит».

…Трейси впала в искреннее недоумение, её сердце наполнилось непониманием, а на лице отразилась полная растерянность.

Впрочем, раз уж она всё равно стояла на пороге смерти, цепляться за такие мелочи не было смысла; не раздумывая долго, она разомкнула губы:

— Пусть никто меня не тревожит.

Едва она произнесла эти слова, как тот же самый голос раскатистым эхом ударил по всей «Черной Смерти», зазвучав куда громче.

У пиратов это не вызвало никаких подозрений. Словно повинуясь какому-то странному правилу, они инстинктивно стали обходить капитанскую каюту стороной, продолжая заниматься своими делами.

Капитан велела её не беспокоить, значит, в это время они к ней не сунутся!

Синхронно с этим Трейси увидела, как Герман Воробей снял цилиндр, прижал его к груди и слегка поклонился ей, словно прощаясь.

Затем она почувствовала себя полностью отрезанной от всего мира; вокруг воцарилась абсолютная тишина, и даже этот безумный авантюрист куда-то исчез.

Она получила желаемую обстановку, в которой её «не потревожат».

«Раздувание» и «Искажение» Пути «Адвоката»!

Слой льда на теле Трейси начал таять, но незримая паутина по-прежнему крепко держала её, не позволяя совершить ни малейшего движения, даже изменить центр тяжести было невозможно.

Поэтому ей оставалось лишь стоять там, словно живой восковой фигуре.

«Он не убил меня…» — Трейси ошеломленно смотрела вперед, на короткое мгновение отказываясь верить в происходящее.

Она не думала, что Герман Воробей проявил жалость. Этот безумный авантюрист убил множество пиратов и никогда не давал слабину, а Трейси, хоть и считала себя нетипичной Ведьмой, не совершавшей традиционных демонических дел, будучи пиратом, не могла не творить зла. Будь то работорговля или грабеж кораблей, у нее за плечами был колоссальный опыт.

В то же время Трейси не считала, что Герман Воробей купился на её красоту и биографию, воспылав к ней страстью, ведь его взгляд был ледяным, как при взгляде на мертвеца.

«Наверняка есть иные причины…» — мысли Трейси неслись вскачь, связывая воедино все зацепки, и она быстро пришла к выводу: «Должно быть, всё дело в моих кровных узах с матерью. Ведьмы сильны в проклятиях, и стоит мне умереть, как мать мгновенно это почует, поймет, что дело пахнет керосином, и скроется. В таком случае дальнейшие действия Германа Воробья лишатся цели, поэтому он и оставил меня в живых, но лишил связи с внешним миром… Выходит, увенчается ли его охота на мать успехом или нет, он вполне может вернуться, чтобы добить меня… А если я хочу выжить, мне нужно успеть спастись до этого момента».

В глубине души Трейси не питала к своей матери, Катарине, особо глубоких чувств. Эта «Нестареющая Демонесса» прожила на свете уже достаточно долго, и львиную долю этого времени поддерживала молодость духа через интрижки с юношами. Что же до детей, которых она рожала под мимолетный каприз, к ним она вспыхивала страстью лишь на короткий срок, оставаясь холодной и равнодушной всё остальное время.

Впрочем, по мере взросления Трейси стала удостаиваться от Катарины оценок, что становится всё больше похожей на неё саму в прошлом. А потому пиратка получила куда больше материнской заботы и покровительства.

Вот только Трейси подобное внимание было совершенно ни к чему. Именно оно привело к тому, что она лишилась своего изначального пола, оказавшись в пучине нескончаемых мучений, от которых было не избавиться.

«Фух… И пусть я люто ненавижу её, виню её во всем, я всё равно бессознательно продолжаю зависеть от неё, отчаянно жаждая, чтобы она хоть немного больше считалась с моим мнением… Искренне уповаю… уповаю, что ей удастся ускользнуть от Германа Воробья…» — Трейси вновь забилась в путах, отчаянно силясь сбросить с себя оковы оцепенения.

С одной стороны, ею двигал инстинкт самосохранения, а с другой — отчаянная жажда как можно скорее предупредить мать, чтобы та держала ухо востро с Германом Воробьем!

Разумеется, Трейси брали легкие сомнения: а по зубам ли Герману Воробью, который, судя по всему, вскарабкался на четвертую Последовательность совсем недавно, вообще навредить её матери — той самой Ведьме, пережившей Четвертую Эпоху и гордо носящей титул «Нестареющей»? Однако обольщаться она благоразумно не стала. Как-никак, у этого авантюриста имелся могущественный покровитель — тот самый «Консул Смерти», перед которым трепетала даже её собственная мать!

Бух!

Трейси наконец-то рухнула на пол. Она попыталась перекатиться к письменному столу, вот только, как бы отчаянно она ни барахталась, тело наотрез отказывалось слушаться.

Её противником был не кто иной, как она сама — её собственное, подвергнутое «Искажению» и раздутое состояние!

…………

В таинственных чертогах над серой мглой Клейн уже вальяжно опустился на почетное кресло «Шута» с высокой спинкой. Юноша аккуратно положил лоскут бумаги, пропитанный кровью «вице-адмирала Болезнь» Трейси, на поверхность изъеденного патиной длинного стола.

Следом он силой мысли соткал бумагу и перо, сноровисто выведя фразу для прорицания:

«Текущее местоположение Катарины, матери „вице-адмирала Болезнь“ Трейси».

Отложив ручку, Клейн сжал оба листка в руке. Откинувшись на спинку кресла и смежив веки, он принялся глухим шепотом раз за разом повторять написанные слова.

Прокрутив фразу ровно семь раз, он благополучно провалился в мир грез. Там, сквозь пелену серого, размытого мира, перед его взором дюйм за дюймом проступили очертания высокой, устремленной в небеса готической часовой башни.

У подножия этой башни, надежно укрывшись в густых тенях соседних домов, застыла Катарина. Облаченная в безупречную, непорочно-белую мантию, она с потяжелевшим, суровым лицом цепким взором сканировала округу, словно выискивая какую-то зацепку. А высоко в небесах над ней безмятежно висел багровый диск луны, чье положение точь-в-точь совпадало с тем, что Клейн воочию лицезрел перед тем, как воспарить над серой мглой.

Это служило железобетонным доказательством: «Белая Ведьма» Катарина всё еще рыщет в Баклунде. Она затаилась в Западном районе, отчаянно преследуя какую-то свою мишень.

Глава 1109

Терпение

Завершив прорицание и вернувшись в реальный мир, Клейн вышел в соседнюю со спальней комнату снятой квартиры, взглянул на багровую луну в ночном небе за окном и молча размышлял несколько десятков секунд.

«Возможно, еще есть шанс усвоить зелье…» — наконец беззвучно пробормотал он, отыскал нужную вещь и, прихватив с собой обеих марионеток, растворился в неосвещенном мраке.

Находясь в Баклунде, он уже не отваживался лишний раз пускать в ход «Огненные скачки», до смерти боясь, что Заратул засечет его; в конце концов, невозможно было каждый раз зажигать бумажного журавлика, сложенного Уиллом Осептином, ради подстраховки — это было бы проявлением вопиющего неуважения к этому «Змею Судьбы», а постоянные визиты к доктору Аарону могли бы легко навлечь на его семью нежелательное внимание.

В следующее мгновение Клейн материализовался позади той самой высокой готической часовой башни из своего сна, надежно укрывшись в тенях — это были знаменитые баклундские «Часы Порядка».

Следом за этим он и две его марионетки разделились, заняв разные укрытия.

Покончив с этим, Клейн молниеносно обратил в марионетку серую крысу, заставил её отбежать на самый край радиуса своего контроля, распахнуть пасть и тихо зашептать сакральное имя:

«Великий бог Войны, символ железа и крови, владыка хаоса и раздора, „Белая Ведьма“ Катарина находится в этом районе…»

Этим шагом Клейн не только выполнял уговор со злым духом «Красного Ангела», но и уповал на то, что эта некогда высокоранговая сущность проверит на себе возможные капканы; вдобавок, он всё еще смутно подозревал о подлинных мотивах Сорена Айнхорна Медичи, а потому благоразумно решил не спешить с просьбами о помощи к Церкви Богини Вечной Ночи или «Королеве Мистики» Бернадетт, намереваясь сперва отсидеться в сторонке, оценить обстановку и не втягивать других в гибельную ловушку.

Не успело эхо молитвы стихнуть, как та самая серая крыса внезапно забилась в легких судорогах и беззвучно замертво рухнула у мусорного бака.

Она навсегда лишилась жизни и больше не являлась марионеткой Клейна.

Именно так сыщик подстраховался, дабы злой дух «Красного Ангела» не смог наложить на него свою метку.

Сам же он, пожертвовав крысиной марионеткой, немедленно покинул окрестности «Часов Порядка» вместе с Кьюнасом и Энъюни, отойдя на несколько километров, после чего велел «Победителю» вознести мольбу «Морскому богу» Кавитуве.