— Росписи по правую руку безраздельно диктуют ход истории книжного измерения, левые — вроде как способны перекраивать реальность… А если набросать фреску прямо на куполе? Какая чертовщина грянет тогда?

Клейн в мгновение ока выстроил логическую цепочку:

«Божественная власть „Дракона Воображения“ зиждется как минимум на трех китах: империя, сотканная из фантазий, неминуемо снизойдет в материальный мир; будущее, сорвавшееся с губ, всенепременно разыграется, обратившись железобетонной явью; и, наконец, любой воображаемый предмет обретет подлинную плоть… Первый пункт до боли смахивает на правую фреску, второй — безупречно ложится на наши догадки о левой стене. Выходит, эта зияющая пустота под куполом намертво завязана на третью грань Его могущества?»

«Достаточно лишь нарисовать там желаемую вещицу, как она тут же материализуется, и ею можно будет смело пользоваться?» — Одри с полуслова раскусила скрытый посыл «Мира» Германа Воробья.

«А что, если я набросаю там самого „Дракона Воображения“?» — мысленно вкинул провокационный вопрос Леонард.

Клейн одарил его очередным тяжелым, испепеляющим взглядом:

«Во-первых, для этого тебе придется воочию лицезреть „Дракона Воображения“ и не сорваться при этом в бездну безумия. Во-вторых, твоя память должна безупречно запечатлеть и воспроизвести все стержневые детали Его божественной плоти. И в-третьих — ты обязан уметь рисовать».

«…Прямо сейчас я, может, кисть в руках и не держал, но это не значит, что так будет всегда. Найму себе первоклассного репетитора», — пробурчал в ответ Леонард. — «К тому же, что ты подразумеваешь под стержневыми деталями? Анатомию бестии или же те самые сакральные символы и знаки, в которых кристаллизуется Ее божественность?»

В этот миг Одри изящно поджала губы, титаническим усилием воли удерживая рвущийся наружу смешок, после чего с легкой, почти воздушной ноткой «озвучила»:

«Я умею рисовать».

Для любой уважающей себя юной аристократки это был абсолютно базовый навык, и Одри в этом ремесле обладала весьма недурным талантом.

— Добро, проверим эту теорию чуть погодя, если останется время, — Клейн коротко кивнул и решительным шагом направился прямиком к исполинской колонне, возвышающейся в самом авангарде чертога.

Его план на эту вылазку был донельзя прагматичным: сперва бегло прочесать округу, составив общую картину, а уж затем с головой зарываться в детали.

Параллельно с этим, зацепившись за недавний вопрос Леонарда, юноша пустился в совершенно иные размышления:

'Сакральные символы и знаки, олицетворяющие божественность… Они таят в себе поистине колоссальный, всеобъемлющий пласт знаний. Бедолага, сумевший пережить этот ментальный удар, способен выудить оттуда рецепты эликсиров и паранормальные таланты… Но погодите-ка. А что, если кому-то посчастливилось бы взглянуть в глаза полубогу или древнему божеству еще до того, как на свет божий появилась первая «Скрижаль Богохульства», и не сыграть при этом в ящик? Каков был бы его куш? Ведь в ту первобытную эпоху понятия «рецепт зелья» не существовало в природе…

Неужто эти формулы выжжены исключительно в божественности тех мифических существ, что вскарабкались на вершину, методично глотая эликсиры? Или же с рождением самих рецептов любая паранормальная тварь, каким бы путем она ни достигла Олимпа, автоматически впитала в себя этот багаж знаний?

Если любая из этих двух гипотез бьет в цель, это железобетонно означает: знания, сокрытые в божественности — материя пластичная, способная расширяться и перекраиваться… А раз так, по зубам ли ангелу из Пути «Мародера» виртуозно исказить эту информацию, а то и вовсе стереть её без остатка?'

«Мысли господина „Мира“ настолько глубоки и охватывают такие заоблачные эшелоны…» — «Справедливость» Одри не смогла удержаться от восхищенного мысленного вздоха.

Леонард тоже не совладал с рвущимся наружу внутренним голосом:

'Да ладно, неужто такое вообще мыслимо? Надо будет по возвращении стрясти ответы со старика…

А Клейн, погляжу, оброс поистине пугающим багажом знаний… Его личина Германа Воробья — это далеко не голый фасад. Как минимум эта свинцовая, гнетущая глубина — плоть от плоти его собственной натуры…'

«Премного благодарен за дифирамбы, а теперь — тормозите!» Сжимая в одной руке флакон с кровью, а во второй — «Неомраченный крест», Клейн титаническим усилием воли оборвал этот словесный поток, устремив тяжелый взгляд на возвышающийся неподалеку «престол» древнего бога.

Находясь в форме призрачных тел и пускай будучи наглухо лишенными возможности воспарить под этими сводами, двигались они всё равно на порядок стремительнее, нежели в своей смертной, физической оболочке.

И лишь поравнявшись с исполинской колонной, служившей, по всем прикидкам, седалищем самому «Дракону Воображения», Клейн обнаружил у неё за спиной зияющий непроглядным мраком, уходя глубоко вниз проход.

«Тьма кромешная… Сюда бы хоть лучик света…» — эта мысль ослепительной вспышкой пронеслась в голове Одри на голых инстинктах.

И в ту же долю секунды недра туннеля озарились кристально чистым, мягким сиянием, заливая пространство абсолютной, первозданной ясностью.

Даже не переступая порог, Клейн, Леонард и Одри воочию узрели: в самом конце этого спуска возвышаются монументальные, дышащие седой древностью двустворчатые врата из бронзы.

Поверхность этих монументальных створок сплошь пестрела мириадами неописуемых, диковинных символов. Они сплетались воедино, напоминая массивные цепи, уходящие куда-то в непроглядную глубь, словно наглухо запечатывая нечто невообразимое. От одного лишь взгляда на эту преграду веяло пугающей, свинцовой тяжестью и первобытной мистикой.

В самом сердце «Города Чудес» драконьего племени, в личных чертогах древнего бога, прямо за Его престолом таились эти загадочные врата, служащие монолитной печатью.

Практически в ту же долю секунды взоры Клейна и его спутников словно прошили эту бронзовую преграду насквозь, воочию узрев клубящийся по ту сторону беспросветный, бездонный мрак.

И следом по их барабанным перепонкам ударил гулкий, ритмичный стук: тудук, тудук…

То был стук их собственных сердец.

Вот только сейчас они пребывали здесь исключительно в форме призрачных тел, а значит, никаких сердец у них не могло быть по определению!

Мгновение спустя густая медная патина, покрывавшая зажатый в руке Клейна «Неомраченный крест», начала стремительно, сама по себе осыпаться струпьями. Обнажилась истинная, сотканная из кристально чистого света суть артефакта, которая тут же полыхнула вперед ослепительным, подобным миниатюрному солнцу сиянием.

Синхронно с этим духовную плоть самого Клейна, Одри и Леонарда пробрала необъяснимая, леденящая стужа. Им внезапно почудилось, будто каждая крошечная клетка их эфемерных тел вдруг обрела собственную, независимую волю и теперь отчаянно рвется вылепить из себя совершенно иное, чужеродное «я».

В их искаженном восприятии, там, в непроницаемой тьме за бронзовыми вратами, резко распахнулся одинокий глаз. Зрачок зиял бездонной чернотой, сплошь испещренной жуткой вязью призрачно-синих трещин.

И тут же, словно по цепной реакции, один за другим начали вспыхивать всё новые и новые такие же гротескные очи. Вскоре этот плотный, кишащий рой глаз ледяным, безучастным взором уставился прямо на непрошеных гостей.

В эту звенящую секунду до слуха Клейна и его спутников донесся беззвучный, фантомный зов. Шепот, таящий в себе непреодолимое, первобытное и пугающее притяжение.

Не раздумывая ни доли секунды, Клейн заставил свое духовное тело стремительно раздуться, наглухо укрыв Леонарда с Одри. Резко оборвав ритуал призыва, юноша благополучно катапультировал всю троицу обратно, в таинственные чертоги над серой мглой.

Глава 1073

Три возможных варианта

Возвращаясь в чертоги над серой мглой, Клейн почувствовал, как пронизывающий до костей леденящий холод стремительно отступает. То мерзкое, сводящее с ума чувство, будто каждый «Червь Духа» в его теле вот-вот обзаведется собственным разумом, исчезло без следа.

Мгновение спустя перед его взором вырисовался изъеденный патиной длинный бронзовый стол. Следом из поредевшего тумана начали проступать духовные тела мисс «Справедливости» и Леонарда — они становились всё более отчетливыми, но при этом сохраняли спасительную, призрачную размытость.

Дождавшись, пока клубящаяся вокруг них мгла плавно осядет и впитается в «пол», Клейн подал голос:

— Как вы себя чувствуете?

Вопрос прозвучал в его излюбленной, ледяной манере Германа Воробья. Вот только сыщик тут же вспомнил: там, под сводами Зала Честности, все его тайные душевные терзания, хаотичные размышления, въедливый анализ и мысленные шпильки в адрес Леонарда были вытащены на свет божий. Удерживать былую, безупречно суровую маску перед мисс «Справедливостью» было уже попросту немыслимо.

«Всё это вина Леонарда! Эх, будем считать, что я просто послушно следовал предписаниям врача. В этот раз я не только скинул свою непробиваемую броню, но и сорвал даже самую тонкую маску…» — эта мысль на чистых инстинктах мелькнула в голове Клейна. Юноша титаническим усилием воли тут же оборвал внутренний монолог, затравленно и настороженно озираясь по сторонам.

Его всё еще не отпускал тот первобытный, липкий страх, что любой сокровенный помысел будет немедленно и громогласно озвучен вслух.

Хвала небесам, они больше не находились в том проклятом месте, которое он окрестил Залом Честности. Та пугающая, паранормальная аномалия, противиться которой заурядными силами было невозможно, осталась далеко позади.

Судя по всему, «Справедливость» Одри и «Звезда» Леонард тоже страдали от схожего посттравматического синдрома. Аристократка судорожно, до побеления поджала губы, а поэт резко вытянулся по струнке — похоже, оба только что рефлекторно о чем-то подумали.

Потратив пару секунд на восстановление душевного равновесия, они наконец-то вспомнили, что «Мир» Герман Воробей осведомлялся об их самочувствии. Соратники поспешно вернули внимание в нужное русло.

— Такое чувство, будто из меня выжгли какую-то скверну… Поначалу меня не покидала жуткая иллюзия, что мой рассудок вот-вот расколется, породив вторую личность. Нет, даже не так — казалось, будто внутри меня пробуждается чей-то чужой, совершенно чужеродный разум. Хм, но теперь всё прошло, хвала господину Шуту! — Одри виртуозно, с ледяным профессионализмом «Психиатра» провела самоанализ, после чего от всего сердца вознесла искреннюю благодарность.

«Эту благодарность я могу принять с абсолютно чистой совестью… Дьявол, какие опасные мысли. Какое счастье, что там, в Зале Честности, рассуждения мисс „Справедливости“ и Леонарда не вильнули в сторону самого „Шута“. Иначе бы я стопроцентно не удержался и „подхватил“ беседу, а тогда всё пошло бы прахом… Я бы просто сгорел со стыда, слетел с катушек прямо на месте и рассыпался на жалкую кучу „Червей Духа“…» — пока эти размышления вихрем проносились в голове Клейна, юноша с полной серьезностью отозвался:

— Хвала господину Шуту!

— … Хвала господину Шуту, — Леонард, будучи истовым прихожанином Богини Вечной Ночи, поддержал их с легкой, неловкой заминкой. Вслед за этим он торопливо сменил тему: — Я тоже в полном порядке. Только вот… там, у исполинских бронзовых врат, мне явственно почудилось, будто нечто по ту сторону зовет меня. А вам?

Удостоверившись, что и Леонард пришел в норму, Клейн опустил зажатый в руке «Неомраченный крест» вкупе с металлическим флаконом, полным его собственной крови, прямо на изъеденную патиной столешницу.

— Я испытал ровно то же самое, — уверенно подтвердил сыщик.

— И я. Причем это отнюдь не морок или галлюцинация. Я скрупулезно проанализировала собственное психическое состояние, — безапелляционно заявила «Справедливость» Одри.

«Звезда» Леонард привычным жестом потер подбородок и проронил:

— И что же это, во имя всех богов, могло быть?

— Нечто такое, что потребовало от самого древнего бога наглухо запечатать это прямо за собственным престолом…

После всего того позора, что ему довелось пережить под сводами дворца, юноша резонно рассудил: терять лицо перед мисс «Справедливостью» ему больше некуда. А потому и держался он теперь с куда большей, вальяжной расхлябанностью.

— Мы вполне можем попытаться препарировать этот вопрос… — «Справедливость» Одри украдкой, с легкой опаской скосила глаза на «Мира» Германа Воробья.

Девушка была до глубины души поражена тем, с какой пугающей скоростью этот джентльмен умел сплетать воедино разрозненные факты, выстраивать ассоциации и выковывать железобетонные выводы.

Клейн погрузился в недолгие раздумья и, не выказывая явных предпочтений, произнес:

— Вырисовывается ровно три варианта. Первый: это некое чудовищно могущественное создание из материального мира Второй Эпохи, чья мощь вплотную подбиралась к нулевой Последовательности. «Дракон Воображения» Ангелвед наглухо запер его в самых недрах «Города Чудес» Ливишида, аккурат за Своим троном. Впрочем, этот расклад кажется мне притянутым за уши. Раз уж этот древний бог сотворил сей фолиант, запихнув внутрь Ливишид, дабы исподволь дергать за ниточки как в вымышленном, так и в реальном мирах — у Него стопроцентно имелись свои грандиозные замыслы. Оставлять у Себя под боком столь взрывоопасную, фатальную угрозу на века Он бы ни за что не стал.

— Истинно так. Даже мы всегда стремимся наглухо отсечь любые форс-мажоры, что уж говорить о древнем божестве, — Одри едва заметно кивнула, с абсолютной серьезностью поддержав диалог с «Миром» Германом Воробьем.

В этот самый миг Леонард издал тихий смешок и вклинился:

— А что, если этот древний бог, «Дракон Воображения», заглянул за завесу времени и узрел картины далекого грядущего? Быть может, Он рассудил, что эта запечатанная тварь в критический миг сыграет Ему на руку и поможет претворить замыслы в жизнь?