Судорожно втянув ледяной воздух, Клейн титаническим усилием воли заставил рассудок сфокусироваться исключительно на текущей проблеме:
«Для начала давайте дотошно прочешем здешние фрески и выведаем, о чем они вещают. В седую древность настенная роспись служила стержневым инструментом летописцев, и в таких картинах сплошь и рядом зарыты колоссальные пласты бесценных секретов…»
Выдвигая это прагматичное предложение, он синхронно уловил, как Одри сквозь мысленный смешок рассуждает:
— «Клейн… Неужто это и есть подлинное имя господина „Мира“? Так, всё, обрубить эти мысли немедленно, иначе господин „Мир“ придет в ярость! Хотя нет, скорее всего, он просто сгорает со стыда… Ох, нет-нет-нет, во всем виноват исключительно артефакт „Ложь“! Господин „Мир“, заклинаю, поверьте мне! Хух, спокойствие. Ледяное спокойствие. Тотальная концентрация!»
Опираясь на виртуозный контроль над собственными эмоциями и разумом, присущий Пути «Зрителя», девушка дюйм за дюймом усмирила бушующий вихрь мыслей. Окончательно взяв себя в руки, она устремила взор на правую вереницу фресок.
В отличие от них, хватка Леонарда над собственным сознанием откровенно прихрамывала, отчего в пространстве то и дело эхом раскатывался фоновый словесный мусор:
— «Обращение в марионетку… И с каких это пор в его котелке варятся столь смертоносные замашки? Тц-тц, так вот оно какое, твое подлинное гнилое нутро! Ха-ха, а реакция мисс „Справедливости“ — просто бесценна… Давненько мне не доводилось лицезреть, как этот мерзавец так эпично садится в лужу…»
Лишь когда Клейн вкупе с Одри с головой ушли в препарирование настенной росписи, наладив молниеносный канал обмена вердиктами через контролируемые всплески мыслей, поэт мало-помалу обуздал свой бред и сфокусировался на деле.
Фрески по правую руку, судя по всему, представляли собой некую летопись эволюции. На них красовались сцены, где люди возводят монументальные твердыни; где бескрайние равнины наглухо укрыты белоснежным саваном; разыгрывались драмы кровопролитных войн и массовых исходов. Взору представали россыпи диковинных держав и городов, а также башня вкупе с плодами, служившие зримым символом разрушения языковых барьеров…
Кристально ясным было одно: этот живописный эпос брал свой исток прямо от парадных врат, а его финальным аккордом служил престол самого «Дракона Воображения».
Скользя взглядом всё дальше по хронологии, Клейн внезапно выхватил до боли знакомый силуэт.
То был исполинский ящер, щеголяющий пронзительно-лазурными глазами и чешуей, выкованной из чистейшего льда.
Легендарный «Король Севера», Уриссен!
«Выходит… развитие всего этого книжного измерения слепо пляшет под дудку здешних фресок?» — в то время как эта мысль громовым эхом разносилась по чертогу, сыщик лихорадочно пробежался взором по оставшимся полотнам. Там он воочию узрел, как кучка безликих авантюристов стирает ледяную бестию в порошок и распахивает врата на волю; как вечная мерзлота отступает, давая жизнь и процветание Песоту вкупе с другими полисами; и как под занавес небеса вновь наливаются свинцовой стужей, возвещая о старте совершенно новой эпохи.
«Неужто сюжеты этих картин неминуемо обретают плоть и кровь в рамках здешнего вымысла?» — в разуме мисс «Справедливости» неконтролируемым вихрем вспыхнула точно такая же догадка.
«Что стены, что мазня — с виду серость беспросветная, уличные мазилы и то талантливее кропают… Воистину, обитель „Дракона Воображения“! Стало быть, именно в этом и кроется подлинная власть и заоблачная мощь древнего бога?» — Леонард тоже не удержался от искреннего, мысленного потрясения.
«Вполне вероятно», — Клейн даже не успел подыскать более изящную, обтекаемую формулировку, как его собственный голос уже выплюнул: — «Давайте прочешем росписи на противоположной стене. Лишь сплетя всё воедино, мы сможем выковать железобетонный вердикт».
Леонард и Одри благоразумно не стали препираться, послушно последовав за бывшим сослуживцем к левому флангу чертога.
В процессе этой короткой вылазки троица наткнулась на занятную аномалию: под сводами сего монументального дворца даже призрачным телам было не по зубам оторваться от земли и воспарить.
Учитывая циклопические габариты фресок, Клейну и его спутникам не потребовалось много времени, чтобы в деталях разглядеть запечатленный там сюжет.
Однако первая же фреска, красовавшаяся прямо у входа, заставила зрачки Клейна резко расшириться от шока.
На этом полотне некий исполин с размытым, неразличимым лицом, серо-синей кожей и единственным вертикальным глазом намертво сжимал в руке книгу в жестком переплете!
— «Это…» — Клейн воочию услышал собственный голос, дрогнувший от искреннего потрясения и растерянности.
В веренице последующих картин бессменным главным героем выступал всё тот же переплетенный в пергамент фолиант с темно-коричневой обложкой. Реликвия кочевала из рук в руки: вот ею завладели эльфы; вот таинственные письмена на её страницах претерпели метаморфозу; вот книга осела в чьей-то коллекции; вот она пустилась в бесконечные странствия, меняя одного хозяина за другим. В конце концов, оторвавшись от земли, этот дневник воспарил к небесам, пронзил звездную высь и рухнул прямиком в исполинскую когтистую лапу.
На следующей фреске, казалось, нить повествования напрочь обрывалась. Книга непостижимым образом, словно из ниоткуда, объявилась посреди бескрайнего океана, оказавшись в недрах судна с весьма размытыми, неясными очертаниями.
Предпоследнее полотно гласило: фолиант благополучно перекочевал в руки некоего джентльмена в цилиндре, навсегда покинув палубу того корабля.
Финальная же фреска пряталась аккурат за тем самым исполинским столпом, что по всем прикидкам служил престолом «Дракона Воображения» Ангелведа. И сюжет этой картины недвусмысленно вопил: та самая проклятая книга воссоединилась с классическим перьевым пером.
На этом монументальная летопись подходила к концу.
— «0–08!» — ошарашенный, полный неподдельного шока голос Леонарда раскатистым эхом ударил под сводами чертога.
— '«Дракон Воображения» спал и видел, как бы свести эту книгу и перо воедино, собрав из них полный комплект? И какая же чертовщина грянула бы при таком раскладе? В той кровавой мясорубке против Инса Зангвилла эта сцена едва не стала железобетонной явью… Но в итоге так и не разыгралась? Всё из-за того, что фолиант заблаговременно осел в моих руках и был пожертвован господину «Шуту»? Или же Адам загодя предвидел подобный форс-мажор и намеренно подставил нам плечо, дабы не позволить артефактам сойтись?
— Погодите-ка… А ведь в самом дневнике, стоило лишь тому аскету заикнуться про «Ангела Фантазий» Адама, как ледяной дракон тут же обрушился на лагерь с небес… Это сама воля книги заткнула ему рот, или же Адам, услышав Свое имя, устремил взор на эти страницы, спровоцировав столь чудовищную отдачу?' — лихорадочный вихрь мыслей Клейна, не успев даже до конца оформиться, мгновенно трансформировался в звучащие под сводами слова.
В процессе этого словесного излияния юноше приходилось титаническим усилием воли контролировать рассудок, заставляя себя думать о «Шуте» исключительно как о совершенно посторонней, независимой сущности.
И пока его голос раскатывался по залу, мысли Одри тоже обрели звуковую плоть:
— «Неужто сюжеты этих фресок тоже суждено воплотить в суровой реальности материального мира?»
Глава 1072
Зов из-за врат
«То, что запечатлено на фресках, неминуемо обернется материальной реальностью…»
И Клейн, и Леонард бессознательно прокрутили в голове эти только что слетевшие с губ мисс «Справедливости» слова.
И если росписи на противоположной стене, безраздельно диктующие ход истории книжного мира, вызывали лишь искреннее изумление и трепет, то здешняя находка била прямо в подкорку, поднимая в душе каждого настоящую, ревущую бурю.
Нарисованная тобой картина всенепременно разыграется не в каких-то призрачных грезах, а на подлинной сцене материального мира — воистину, могущество, достойное самих богов!
— Не слишком ли густо… — едва слышно, с явным недоверием пробормотал Леонард, переварив эту мысль.
Клейн же, ведомый въевшейся привычкой, уже вовсю препарировал факты:
'Даже проклятый артефакт «0–08» способен накрыть своей властью от силы один мегаполис, и вырваться за эти рамки ему не по зубам. Сдается мне, «Писатель» — первая Последовательность Пути «Зрителя» — барахтается примерно на том же уровне… Ко всему прочему, «Уникальность» этого домена, дарующая статус «Фантазера», железобетонно покоится в руках Адама… Так на что же, дьявол побери, опирается этот «Город Чудес», дабы воплощать свои фрески в реальность?
Неужто на остаточную божественную мощь самого «Дракона Воображения»? Быть может, еще в тот миг, когда эта книга только-только увидела свет, сюжеты картин намертво выжглись в Океане коллективного бессознательного, расползаясь оттуда ядовитой заразой во все стороны и исподволь, из поколения в поколение, заставляя живых тварей слепо воплощать этот сценарий в жизнь?
Бей эта теория в яблочко, нарисуй мы сейчас свежую фреску — и она ни за какие коврижки не обретет плоть. Как-никак, «Дракон Воображения» давно канул в Лету, и подпитывать магию божественной искрой больше некому…
А впрочем, попытка не пытка. Вздумай наша новоиспеченная мазня и впрямь разыграться в материальном мире, это послужит неопровержимым доказательством: перед нами тот самый, подлинный Ливишид, таящий в себе колоссальные секреты. И заодно это возопит о том, что дно у Пути «Зрителя» пролегает куда глубже, чем я смел вообразить'.
«„Писатель“? Существует зелье с таким нелепым титулом?» — Леонард, невольно подслушавший раздумья Клейна, просто не смог удержаться от мысленного возгласа.
На фоне величественного «Фантазера», логично вытекающего из образа «Дракона Воображения», титул «Писателя» резал слух своей обыденностью, будоражил воображение и стирал грань между суровой реальностью и книжным вымыслом.
Одри же, давно посвященную в тайны высших эшелонов Пути «Зрителя», обуревали совершенно иные мысли:
«Уникальность… Надо же, господин „Мир“ в мгновение ока выстроил столь глубокую, многослойную цепочку! До чего же поразительный ум! Ой, не слишком ли топорно звучит моя похвала? Господин „Мир“ ведь слышит каждое слово… Находиться под сводами этого чертога — та еще пытка… Нет-нет, господин „Мир“, клянусь, мое восхищение абсолютно искреннее и идет от самого сердца!»
Девушку слегка захлестнула краска стыда, однако она титаническим усилием воли взяла себя в руки, напуская на лицо маску кристальной, обезоруживающей невозмутимости.
«…Истинный „Психиатр“, ничего не скажешь. Хватка над собственными эмоциями просто стальная…» — тут же пронеслось в голове Клейна.
«Так и знала, под этой ледяной коркой господин „Мир“ таит куда более живую натуру и тоже не прочь мысленно поворчать… Ой… я ничего такого не думала!» — на чистых инстинктах выпалило подсознание Одри, после чего девушка отчаянно, наглухо открестилась от собственных слов.
Со стороны Леонарда тоже донеслось многозначительное эхо:
«А Клейн виртуозно вжился в шкуру Германа Воробья. Любой, чьи пути с ним пересекались, свято верит, что он — отбитый наглухо, хладнокровный маньяк. Хе-хе, кто бы мог подумать…»
Мысли поэта только-только изготовились пуститься в пляс, как их безжалостно оборвал чужой голос:
— Захлопнись!
Леонард перевел взгляд на сурового авантюриста и, картинно разведя руками, с трудом подавив рвущийся наружу смешок, произнес:
— Вот видишь, ледяной выдержкой тут и не пахнет.
«Ледяной выдержкой? Да я тебе сейчас этот „Неомраченный крест“ прямо в башку впечатаю! Раз Потусторонняя характеристика тебе без надобности — отдай ее тем, кому нужнее!» — лишенный возможности обуздать бушующий разум медитацией, Клейн огрызнулся на голых рефлексах.
«…» Одри перевела ошарашенный взгляд с господина «Мира» на господина «Звезду», и её внутренний голос вновь суетливо защебетал: «У них в головах, оказывается, разыгрываются такие страсти… Прежде я могла читать лишь господина „Звезду“, и мне даже в страшном сне не могло привидеться, что под этой каменной физиономией господина „Мира“ кроется… э-э… Гигант, Босс, Минни…»
В этот критический момент уже набравшаяся опыта Одри пустила в ход проверенный трюк: принялась мысленно пересчитывать предметы и тараторить имена, дабы наглухо обрубить опасный поток сознания.
— А это еще кто такие? — внимание Леонарда мигом переключилось на новую загадку.
— Это имена моих домашних гончих и лошадей, — с безупречной светской учтивостью отозвалась Одри.
«За одну породистую гончую ломят под четыреста пятьдесят фунтов…» — Клейн внезапно вспомнил, как после покупки поместья Мэйго мажордом Вальтер прозрачно намекал на необходимость обзавестись сворой охотничьих псов.
«И с какой стати господин „Мир“ первым делом прикидывает их ценник?..» — в голове Одри промелькнуло искреннее недоумение.
Леонард лишь криво усмехнулся и, даже не размыкая губ, выдал исчерпывающий ответ:
«А что тут удивительного? Этот тип всегда трясся над каждой копейкой, я прекрасно помню…»
Не дав ему договорить, Клейн деликатно прочистил горло и отрезал:
— Предлагаю для начала прочесать остальные секции. Если останется время, под занавес поиграем с фресками.
«Дьявол, под сводами этого чертога любой план летит в тартарары, а фокус то и дело предательски сползает на перемывание чужих грязных тайн…»
Внимая этому мысленному ворчанию, «Справедливость» Одри и «Звезда» Леонард — как бы отчаянно они ни пытались удержать лица — всё же заливисто рассмеялись. Подавить этот порыв было физически немыслимо.
Смекнув, что господин «Мир» совершенно не горит желанием и дальше барахтаться в этом абсурде, Одри запрокинула голову, устремив взор на своды, и виртуозно вернула разговор в деловое русло: