За порогом раскинулся окутанный свинцово-серой мглой мир. Исполинские чертоги Двора Короля Гигантов бесследно растаяли, уступив место отвесному, уходящему в никуда обрыву.

Наскоро обмозговав все возможные форс-мажоры, поджидающие их в океане коллективного бессознательного, и выковав парочку надежных планов отступления, Одри силой мысли соткала прямо на краю утеса уходящую вниз лестницу.

Каменные ступени причудливыми спиралями вились всё глубже, пронзая густой мрак, свинцовую дымку и звенящую, первобытную тишину этого бездонного Внутреннего мира.

Не мешкая ни мгновения, троица ступила на лестницу, шаг за шагом начиная свой спуск в пучины.

В этой удушающей, способной свести с ума изоляции и мертвечине «Справедливость» Одри методично, через каждые несколько пройденных пролетов, пускала в ход талант «Умиротворения».

Этот спасительный шлейф ласкал не только нервы Клейна, Леонарда и её самой. Он мягко сглаживал любые всплески на пепельно-серых скалах вокруг — физическом воплощении подсознания Гросселя, — дабы исполинская психика не взбунтовалась и не отравила их астральные и ментальные тела своей первобытной скверной.

Те самые мириады гниющих лап великанов, с которыми Клейн имел сомнительное удовольствие пересечься в свой прошлый визит, так и не вылезли из мглы. Да и сама давящая, невыносимая тоска этого измерения — звенящая пустота, абсолютное одиночество и пугающее отсутствие дна — теперь, когда они двигались плечом к плечу и могли перекинуться парой слов, казалась не такой уж и фатальной угрозой.

— Значит, это и есть тот самый Внутренний мир, домен разума… И впрямь, разительно отличается от всего остального, — «Звезда» Леонард, затравленно озираясь по сторонам, явно порывался срифмовать пару-тройку возвышенных строк, дабы выразить нахлынувшие чувства. Увы, муза его покинула, и он благоразумно промолчал.

Окажись они в любых других декорациях или на рядовой боевой вылазке, Клейн почти стопроцентно заткнул бы болтливого поэта. Вот только в этой бездне сыщик был искренне рад любой, даже самой нелепой чепухе, слетающей с его губ.

«Справедливость» Одри, тоже ничуть не тяготясь светской беседой, со всей серьезностью пояснила:

— Истинная природа этой бездны кроется именно в тех подавляющих чувствах, что мы испытываем. А вот все эти отвесные скалы, обрывы и свинцовый туман — лишь визуальная ширма, услужливо подкинутая нашим собственным подсознанием. Забрели сюда представитель иной расы, его взору предстала бы совершенно иная, своя уникальная иллюзия…

— … Знаешь, а эта психология, оказывается, чертовски занятная штука, — выслушав девушку, с неподдельным интересом протянул Леонард.

Клейн искоса мазнул по нему взглядом, титаническим усилием воли подавив рвущуюся на язык едкую шпильку: с твоим-то взбалмошным характером и повадками соваться на Путь «Зрителя» — верное самоубийство.

Коротая вечность за подобными разговорами, троица наконец-то ощутила под ногами твердую, пускай и слегка зыбкую, пепельно-серую почву.

Вскинув головы, они воочию узрели мириады переливающихся, блуждающих теней и бликов. Сливаясь воедино и наслаиваясь друг на друга, эти искры выковывали над ними исполинский, призрачный океан.

Клейн, Леонард и Одри только-только изготовились сделать первый шаг, как пространство внезапно прошило мощным, иллюзорным «течением». И прямо из этой водянистой толщи стремительно выросла размытая, гротескная фигура.

Это оказался исполин ростом под семь метров. Его серо-синяя кожа была туго перетянута на груди и животе кожаными ремнями, усеянными драконьей чешуей. А вся неприкрытая плоть пестрела такой чудовищной, первобытной вязью символов и орнаментов, что от одного взгляда на них рассудок отказывался верить собственным глазам, напрочь попирая законы человеческой логики.

Его единственный, налитый густой кровью вертикальный глаз источал неприкрытую, всесокрушающую ярость и жажду тотального уничтожения. А в пасти тварь хищно пережевывала истекающий багрянцем ошметок человеческой ноги!

Перед ними возвышался гигант полубожественного калибра!

Это был лишь эфемерный фантом, вынырнувший со дна коллективного бессознательного. Обрывок чьего-то пережитого кошмара — быть может, древнего пращура людского рода или иной расы, а может, и эхо тех кровавых боен, что воочию созерцал сам Гроссель вкупе со своими соплеменниками.

Но стоило этому мороку лишь соткаться из пустоты, как его инфернальное, первобытное безумие ядовитой чумой мгновенно перекинулось на Клейна и его спутников.

Ведь здесь, в этих пучинах, разум, душа и само сознание соприкасались напрямую, без малейших защитных барьеров!

Глава 1069

«Морское дно»

Тот самый исполин, чьи челюсти рвали человеческую плоть, а единственный вертикальный глаз налился кровью, в действительности не существовал. По своей подлинной сути он был лишь воплощением чьих-то неистовых, запредельных эмоций.

Эти чувства, порожденные невыносимо глубоким потрясением, просочились в подсознание. Сорвавшись с берегов личного ментального острова, они расползлись по окружающему призрачному «океану» и, мало-помалу оседая на дно, выжгли там неизгладимое клеймо. Разумеется, далеко не каждая искра эмоций или мыслей способна оставить такой след: львиную долю безжалостно стирает время и размывают «морские» течения. Лишь самые первобытные, сокрушительные потрясения, либо те, что повторяются из раза в раз, обретают бессмертие.

Но стоит такому клейму застыть, обратившись каплей в океане коллективного бессознательного, как оно начинает бить в обратную сторону. Эта скверна отравляет всех сородичей в округе, становясь их общей, намертво въевшейся в кровь древней «памятью».

Именно поэтому форма мифического существа, в которой предстал этот фантомный исполин, была не просто мутной — она пестрела зияющими ошибками, слепленными из чьих-то искаженных, субъективных фантазий. По-хорошему, Леонард с Одри вполне могли бы смотреть на него без риска для рассудка, не боясь хаоса в духовности или потери контроля. Однако то бьющее через край безумие, тот первобытный, зародившийся в чьей-то чужой душе леденящий ужас были до пугающего осязаемыми. Эта зараза могла играючи поразить и тело разума, и астральное, и даже духовное тело любого живого существа!

В этом и крылась подлинная, смертоносная суть угроз океана коллективного бессознательного. Она черпала свою мощь вовсе не из голой силы, заоблачного статуса или ранга, а питалась теми самыми выжженными в вечности эмоциями и переживаниями.

Спору нет, наткнись ты на «отпечаток», оставленный мастодонтом высших эшелонов или самим божеством, перед взором и впрямь воочию предстала бы одна, а то и несколько подлинных форм мифических существ. Вот только финал такой встречи сулил бы мало приятного: либо рассудок с оглушительным треском разлетелся бы вдребезги, повергнув бедолагу в пучину тотального безумия, либо его душа оказалась бы насквозь пропитана эмоциями и чувствами этого небожителя. И в какого гротескного монстра он бы при этом переродился — не предсказала бы ни одна живая душа.

Так или иначе, здесь, в этих пучинах коллективного бессознательного, законы боя в корне отличались от привычной материальной реальности. Порой, чем остервенелее ты рвался стереть фантом в порошок, тем выше был риск дать волю собственным страстям и в итоге подхватить смертоносную заразу.

Именно поэтому, стоило лишь Клейну узреть, как этот восьмиметровый серо-синий исполин несется прямо на них, он молниеносно, титаническим усилием воли взял собственные эмоции в стальную узду.

А затем ювелирно пустил в ход «Иллюзию».

И мишенью для этого морока стали отнюдь не враги, а сами Леонард и Одри.

В глазах этих двух Потусторонних пятой Последовательности несущийся на них колосс, ростом с добротный трехэтажный дом, вмиг растерял всю свою первобытную, сводящую с ума кровожадность. Тварь, еще секунду назад внушавшая животный трепет, теперь казалась до смешного заурядной и обыденной.

И благодаря этому изящному финту, прежде чем истинная волна ментальной скверны успела их накрыть, Леонард и Одри сохранили абсолютное, ледяное хладнокровие, не выказав ни малейших душевных колебаний.

Следом Леонард, небрежно держа левую руку в кармане, плавно вскинул правую и слегка приоткрыл рот.

Поначалу поэт порывался пустить в ход свой первый трофей, добытый после прорыва к «Шаману духов» — Ужасающую Банши, которую он некогда любезно запечатал в собственном зубе с помощью архиепископа. Эта могущественная бестия из мира духов, чье безупречно прекрасное лицо разительно контрастировало с гниющим телом и исполинскими орлиными крыльями, виртуозно умела высасывать чужие мысли, щедро накачивая жертву липким страхом. Вот только юноша тут же спохватился: сейчас он пребывал здесь лишь в форме астрального тела, да к тому же успел пройти сквозь очищающее горнило серой мглы. Никаким чужеродным духам в его нынешнем «теле» попросту не нашлось бы места!

Скрипя зубами от досады, он молниеносно переключился на арсенал «Усмирителя душ». Изумрудная зелень его глаз вмиг налилась бездонной, непроницаемой глубиной.

Фантомный исполин тотчас ощутимо сбавил ход, словно его клокочущая ярость наконец-то встретила непреодолимую, умиротворяющую преграду.

В эту самую секунду Одри, источая абсолютный, безмятежный покой, грациозно развела руки в стороны и пустила в дело «Умиротворение».

Словно незримый, ласковый бриз пронесся над океаном. Призрачный великан застыл как вкопанный, а его тлетворная аура, отравляющая всё вокруг, мгновенно потускнела.

Воспользовавшись этой безупречной заминкой, Клейн сноровисто выудил то самое изъеденное патиной, ощетинившееся шипами распятие. Откинув крышку крошечного флакона с собственной кровью, он щедро окропил артефакт парой багровых капель и с суровой, леденящей торжественностью изрек:

— Свет!

Ослепительное, кристально чистое и непорочное сияние взорвалось сверхновой. Под легкий шелест полыхающего черного плаща Клейна эта лавина света безжалостно затопила фантомного исполина.

Тварь даже не попыталась дать отпор. В мгновение ока серо-синий великан растаял, бесследно испарившись в небытии.

Ведь одним из коронных, стержневых талантов «Неомраченного креста» было именно тотальное выжигание и очищение остаточных ментальных клейм!

Именно ради этого Клейн и прихватил с собой сию Запечатанную реликвию.

А в тот самый миг, когда в ход пошел крест самого Древнего бога Солнца, сыщик благоразумно сбросил свою иллюзию. Он позволил «Звезде» Леонарду и «Справедливости» Одри воочию, без малейших прикрас узреть подлинный облик этого исполинского фантома, дабы те смогли пополнить свой багаж оккультных знаний и закалить волю.

И пускай всё действо заняло от силы жалкую секунду, прежде чем монстр захлебнулся в океане света, Одри и Леонарда всё равно нехило повело. Головы пронзила тошнотворная резь, а из самых темных недр души вырвался дикий, неконтролируемый животный ужас, грозящий вот-вот разнести их рассудок вдребезги.

Хвала небесам, оцепенение продлилось недолго. Одри на чистых инстинктах окатила саму себя спасительной волной «Умиротворения», возвращая мыслям кристальную ясность. Вслед за этим она ювелирно, шаг за шагом подлатала потрепанную психику господина «Звезды» и господина «Мира».

— Воистину, первобытная жуть… Неужто так выглядит гигант полубожественного ранга? — дождавшись, пока сияние окончательно померкнет, «Справедливость» Одри окинула округу тяжелым взором и не удержалась от искреннего вздоха.

В это мимолетное мгновение она как никогда глубоко, всем нутром постигла смысл одной незыблемой догмы:

«Не смей взирать на бога!»

Если даже отголоски чужой памяти, запечатлевшие лишь жалкий фантом полубога — сущности святого уровня — грозят фатальным срывом при попытке вглядеться и прощупать их, то что уж говорить о подлинных, истинных богах⁈

Леонард, будучи тертым калачом с солидным багажом опыта, лишь криво, самоиронично усмехнулся:

— Четвертая Последовательность и впрямь знаменует качественный, фундаментальный скачок в эволюции плоти. Впрочем, этот страшок — сущие пустяки. До того леденящего трепета, что мне довелось испытать при встрече с одной беременной дамочкой, ему как до луны.

«Неужто хвастаться и набивать себе цену — это профессиональная деформация всех поэтов? Тогда ты еще кое-как держал себя в руках, а сейчас едва не поехал крышей… Хотя, признаться честно, сумей Мегоз благополучно разродиться тем ублюдком, нам бы хватило одного-единственного взгляда, чтобы слететь с катушек и превратиться в гротескных тварей…» — мысленно пуская в адрес Леонарда едкие шпильки, Клейн невольно воскресил в памяти те кровавые дни, почувствовав легкий укол щемящей тоски.

— Эта леди находилась на ступени полубога? — с неподдельным любопытством поинтересовалась Одри.

— Отнюдь, — отрицательно покачал головой Леонард. — Зато в её чреве зрел отпрыск еретического бога.

«Вот оно как…» Одри благоразумно не стала бурить глубже. Девушка кристально ясно осознавала: их экспедиция лишь набирает обороты, а значит, транжирить драгоценные минуты на праздный треп — непростительная роскошь.

Переведя сияющий взгляд на Германа Воробья, чей черный плащ зловеще ниспадал с плеч, а руки намертво сжимали покрытое патиной распятие и крошечный металлический флакон, она расплылась в мягкой улыбке:

— Примите мою безграничную признательность за тот виртуозный морок, что вы набросили на наше восприятие.

— Хм, и куда же теперь лежит наш путь?

Будучи прожженным «Зрителем», ей не составило ни малейшего труда сложить два и два, сопоставив свое состояние до и после, и вынести железобетонный вердикт: господин «Мир» вовремя подставил им свое крепкое плечо.

Клейн титаническим усилием воли подавил предательский порыв нахмуриться. Скользнув цепким взором по сторонам, он отозвался:

— Неужто у этого океана коллективного бессознательного напрочь отсутствует какое-либо смысловое ядро, эпицентр?