Леонард искоса смерил его ленивым взглядом и, сладко зевнув, парировал:
— Ты ведь сам при ней ляпнул, что мой таинственный покровитель почти стопроцентно созерцал вторую «Скрижаль Богохульства». Вздумай я после этого выставить мисс «Справедливость» за дверь перед тет-а-тетом с Мобетом Сороастром — это же был бы вопиющий, неопровержимый намек! Я бы сам, своими руками подкинул ей эту связь!
— Ко всему прочему, ты обмолвился, что во время той кровавой зачистки баклундских клонов Амона именно мисс «Справедливость» подстраховывала нас в финале. Для «Зрителя» пятой Последовательности этого багажа зацепок хватит за глаза. Подкинь ей еще пару фактов о семье Сороастр — и истина всплывет на поверхность как масло в воде. Раз уж карты и так почти вскрыты, на кой черт мне городить огород с конспирацией? Одна лишь лишняя головная боль. Куда прагматичнее провернуть всё на виду, а под занавес просто ударить по рукам под всевидящим оком господина «Шута», скрепив всё клятвой о неразглашении.
— И впрямь… Выстави ты ее за порог, и требовать клятву молчания стало бы откровенно неловко… — Клейн медленно, понимающе кивнул.
Тем временем Шьятас продолжила свои излияния:
— Когда Прародительница Вампиров, Демонический Волк Разрушения и Король Мутантов пали, Их свиту из вспомогательных божеств тоже пустили в расход. Кого-то стерли в порошок, кто-то переметнулся под крыло иных древних богов, а остальные бесследно испарились, наглухо залегши на дно.
Виртуозно вжившаяся в роль одной из эльфиек Одри тут же подхватила нить:
— И кто же кому присягнул? Кого именно предали мечу?
Шьятас на долю секунды погрузилась в воспоминания и отозвалась:
— Воочию мне Их лицезреть не доводилось. Хм, Богиня Жизни из рода вампиров и Бог Войны из свиты мутантов были растерзаны, нынче и имен-то Их никто не вспомнит… А вот Бог Мертвых Салинжер, служивший Демоническому Волку Разрушения, переметнулся к Прародительнице Бессмертных Фениксов. Богиня Красоты Олниа от вампиров перебежала к нам… Что же до Бога Духовных Существ Толзны от мутантов и Богини Несчастий Амансис от Демонического Волка — эти двое попросту испарились…
Салинжер… Олниа… Услышав эти имена, Клейн почувствовал, как у него задергался висок. На чистых инстинктах пустив в ход таланты «Клоуна», юноша титаническим усилием воли удержал на лице маску ледяной невозмутимости.
Олниа — это же Королева Кровавой Луны! Супруга Ночного Императора из Четвертой Эпохи, императрица державы Трэнсост!
А Салинжер — не кто иной, как отцеоснователь Баламской империи, тот самый Император Преисподней Четвертой Эпохи. Сам бог Смерти!
Глава 1067
Летопись эльфов
'Да уж… Вспомогательные божества Второй Эпохи воистину скрывают в своих рядах немыслимых мастодонтов. Сперва «Дракон Мудрости» Хераберген, следом «Бог Мертвых» Салинжер — личности колоссального масштаба, в итоге вознесшиеся на престол нулевой Последовательности. Хотя насчет «Дракона Мудрости» железобетонной уверенности нет, но шансы весьма высоки…
Хм, а ведь есть еще «Бог Рассвета» Бадхейл и «Богиня Урожая» Омибелла. Совершенно не исключено, что оба благополучно дотянули до Пятой Эпохи и превосходно себя чувствуют… Интересно, удалось ли «Богу Духовных Существ» Толзне и «Богине Несчастий» Амансис пережить ту самую войну богов на излете Второй Эпохи, когда Создатель Города Серебра взялся «возвращать» божественную власть? А если им посчастливилось уцелеть, то чьи личины Они примерили в Третьей и даже Четвертой Эпохах?' — после мимолетного ошеломления Клейн погрузился в беззвучные, тяжелые раздумья.
Сплетя это с предательством Королей Ангелов в Третью Эпоху, юноша не удержался от мысленной шпильки:
«Бойся пожара, бойся воров, но пуще всего бойся собственных вспомогательных богов!»
Тем временем «Справедливость» Одри, чьи познания об истинных именах и сферах власти этих божеств были весьма скудны, сохранила абсолютное хладнокровие. Виртуозно вживаясь в роли различных эльфиек из подсознания Шьятас, девушка непрестанно поддерживала беседу, мягко подталкивая певицу рассказывать всё новые и новые детали о пережитых ею событиях Второй Эпохи.
Опираясь на воспоминания Шьятас, в эльфийских летописях напрочь отсутствовали сами понятия Первой и Второй Эпох. Неисчислимые века на заре времен описывались как эпоха первобытного хаоса, кромешного мрака и всепоглощающего безумия, от которой не уцелело ни единого письменного свидетельства. Лишь когда паранормальные расы мало-помалу обрели искру разума и обзавелись собственной письменностью, всё живое начало хоть как-то осознавать ход истории.
В ту седую пору древние боги один за другим являлись в мир. Небеса, земная твердь, бескрайние океаны и глубокие подземелья шаг за шагом переходили от абсолютного хаоса к хрупкому подобию порядка. И если вынести за скобки самих божеств, чья суть зиждилась на дикой смеси жестокости и безумия, ни одна живая душа не ведала, сколько именно тысячелетий занял этот процесс. Известно было лишь одно: длилось это поистине целую вечность, заслужив у главенствующих рас титул «Эпохи Зарождения».
Следом за ней наступила «Эпоха Первого Пламени» — времена, когда восемь древних богов разделились на враждующие лагеря и сошлись в кровавой сече. Эти события прогремели задолго до появления Шьятас на свет, потому эльфийка могла опираться лишь на скупые строки клановых хроник. Из них следовало, что тогда «гуманоидные расы» единым фронтом выступили против нелюдей, отчаянно сдерживая натиск и скверну демонов вкупе с демоническими волками. Что же до обычных людей, то в той мясорубке им отводилась лишь жалкая участь придатков или бесправных рабов на службе у гигантов, эльфов и вампиров.
Продолжительность «Эпохи Первого Пламени» в разных фолиантах трактовалась по-своему, однако все источники сходились в одном: продлилась она не больше тысячи лет. Корень крылся в самой природе древних богов — насквозь пропитанные первобытным безумием, неистовой жестокостью и ледяной безжалостностью, Они то и дело слепо потакали своим животным инстинктам.
Когда Прародительница Вампиров Лилит, Король Мутантов Кваситун и «Демонический Волк Разрушения» Флегрея пали жертвами подлого предательства, «Эпоха Первого Пламени» подошла к концу. Мир захлестнула пучина непрекращающихся кровопролитных войн, наносящих мирозданию чудовищный урон, и этот ад не стихал на протяжении многих сотен лет.
Поскольку в тот период бразды правления прочно удерживали гиганты и драконы, это время окрестили «Эпохой Двух Владык».
Лишь когда пять великих рас нащупали хрупкий баланс, а Северный, Южный, Восточный континенты и Пять морей наконец-то вздохнули спокойно, на свет появилась Шьятас. В эту пору относительного мира она росла и мужала, вплоть до того самого рокового дня, когда угодила в недра «Дневника путешествий Гросселя».
Из всей этой исторической исповеди можно было вычленить две поистине критические зацепки. Во-первых, Восточный континент, служивший вотчиной Двору Короля Гигантов, существовал на самом деле. А во-вторых, после «Эпохи Зарождения» могущественные расы уже успели выковать собственные цивилизации. Они вовсе не были теми безмозглыми животными, какими их выставляли историки поздних веков. Спору нет, жажда крови, ледяная жестокость и животная первобытность никуда не делись: казалось, тогдашние существа перманентно балансировали на грани потери контроля. И лишь после наступления «Эпохи Двух Владык» молодое поколение — такие как эльфийка Шьятас или гигант Гроссель — обрело подлинный рассудок и способность к глубоким чувствам.
«Восточный континент… Уж не та ли это самая „Земля, покинутая богами“? Во время Великого Катаклизма от него попросту отвернулись?» — эта мысль ослепительной вспышкой синхронно озарила умы Клейна, Леонарда и Одри.
Все трое сгорали от жгучего любопытства, однако Шьятас, увы, безвылазно обитала при дворе Короля Эльфов. Редкие вылазки ограничивались морскими патрулями, а потому на земли Восточного континента её нога не ступала, и какими-либо вескими подробностями девушка не располагала.
Под мягким, незримым влиянием «Справедливости» Одри ткань грез начала плавно меняться, вытаскивая на свет божий бытовые привычки эльфов и истоки их родной речи.
Если верить преданиям, что дошли до ушей этой монаршей прислужницы, эльфийский язык был выкован самим Королем еще в «Эпоху Зарождения». Рождение каждого нового слова шло рука об руку с появлением на свет одного из первородных эльфов: сколько слов насчитывал их словарь, столько и пращуров топтало землю.
Что же касалось традиций, то они отнюдь не были высечены в камне и всецело диктовались средой обитания. Разумеется, уклад морских собратьев разительно, фундаментально отличался от обычаев лесных эльфов.
Общим оставалось лишь одно: истовая вера в древнего бога-Короля и Его супругу; маниакальная страсть к кулинарным изыскам из крови свежеубитой дичи; повальная любовь к жареному мясу — даже обитатели глубин нет-нет да и вылезали на скалы ради шумных «посиделок у костра». Все они жили в гармонии с природой, виртуозно жонглировали пряностями, преклонялись перед голой силой и гордились тем, что их рефлексы всегда опережают мысли…
«Древние мифы тут намертво срослись с суровой правдой, поди разбери, где кончается быль и начинается вымысел… Зато эти бытовые нюансы вдребезги разбили кое-какие мои прежние теории…» — Клейн, ни единым мускулом не выдав своего напряжения, внимал рассказу, попутно с пугающей скоростью препарируя каждое слово Шьятас.
Докопавшись до сути в этих вопросах, Одри виртуозно переключила вектор сновидения, взяв за основу ключевое слово «Западный континент». Грезы тут же пошли рябью, выуживая из подкорки глубоко запрятанные воспоминания.
Взорам Клейна и его спутников вновь предстал монументальный коралловый дворец. Шьятас, неотступно следуя тенью за «Королевой Бедствий» Кохинем, приблизилась к хрустальному витражу.
Скользнув взглядом по роскошному, изобилующему сложными узорами подолу платья, она робко покосилась на владычицу стихий и с легким любопытством поинтересовалась:
— Ваше Высочество, вы устремили взор на запад?
Для эльфийского племени, не скованного путами грубой тирании, выкладывать вопросы в лоб было в порядке вещей.
— С чего такие выводы? — Кохинем даже не соизволила обернуться, бросив слова с ледяным равнодушием.
— До меня недавно дошли предания, будто корни нашего рода уходят именно на Западный континент, — почтительно отозвалась Шьятас. — Ваше Высочество, неужто он и впрямь существует? Неужели именно там зародились первородные эльфы?
Уголки губ Кохинем едва заметно дрогнули в полуулыке, а голос зазвучал с некой эфемерной, призрачной легкостью:
— Быть может, он реален, а может — лишь выдумка. Каждому народу жизненно необходим свой величественный миф о сотворении, та самая заветная гавань для души.
— А где же таится твоя истинная родина, Шьятас?
— Моя родина? — эхо вопроса слетело с губ певицы. Слегка растерявшись, она выдавила: — Там, где правит Король и вы, Ваше Высочество. Под сводами этого дворца. И в тех самых лесах, куда он ведет, где по сей день живут мои отец и мать…
Произнося эти слова, Шьятас заметно поникла. Её голос пропитался щемящей тоской и горьким чувством безвозвратной утраты.
Было кристально ясно: всплывшие из подсознания воспоминания больно резанули по живым эмоциям.
С того рокового дня, как она провалилась в этот вымышленный мир, покинув отчий дом, минуло уже добрых два или три тысячелетия.
— Вот видишь. Выходит, для тебя Западный континент — лишь пустой звук, но для иных наших сородичей он абсолютно, железобетонно реален, — подвела итог «Королева Бедствий» Кохинем с ледяным спокойствием.
Шьятас благоразумно проглотила дальнейшие вопросы: в памяти ослепительной вспышкой возник тот факт, что супруга монарха не принадлежит к числу первородных.
Подобный диалог лишь туже затянул узел сомнений в голове Клейна. Хвала небесам, с самой Второй Эпохи и вплоть до Пятой этот мифический Западный континент нигде не фигурировал, а значит, вряд ли таил в себе некие сокрушительные тайны, способные ударить по сыщику лично. Юноша выуживал эти крохи знаний скорее для галочки, совершенно не питая завышенных надежд.
Покончив с манипуляциями над подсознанием певицы и учитывая, что дело близилось к полудню, а других снов поблизости не предвиделось, троица поспешила прервать контакт. Одри, Клейн и Леонард благополучно вынырнули прямиком в спальне Мобета и Шьятас.
Скользнув взглядом по несчастному виконту из Четвертой Эпохи, которого эльфийка наглухо спеленала руками и ногами, придавив к самому краю перекошенной кровати, Одри заметно смягчилась. В её голосе проскользнули теплые нотки:
— А ведь они, погляжу, вполне счастливы…
— Чушь собачья! Жить под одной крышей со столь агрессивной, прямолинейной, отбитой на всю голову и скорой на расправу женушкой — чистой воды самоубийство! Лишь такой мазохист, как Мобет, способен ловить от этого кайф… — Леонард, напрочь лишенный поэтического дара, но до краев переполненный тягой к богемной свободе, засунул руки в карманы и с абсолютной серьезностью покачал головой.
Тут же, погрузившись в глубокую задумчивость, он пробормотал себе под нос:
— Впрочем, если копнуть с другого фланга, такому прожженному «вору» только подобная мегера вроде Шьятас и способна вправить мозги. Хм… Одному богу известно, каких пассий предпочитали прочие отпрыски из клана старика…
— Эх, да им и даром не сдались наши охи да ахи. Таков уж их диковинный симбиоз. Как гласил в своих виршах великий Рассел: «Жизнь — дар бесценный, но любовь, поверь, дороже в сотни раз…»
Клейн, молча внимая этой дискуссии, приоткрыл было рот, но тут же благоразумно прикусил язык. Юноша так и не обмолвился, что подлинные Шьятас и Мобет давно мертвы. Что искренность их чувств вспыхнула лишь на самом пороге гибели, а эти спящие здесь фигуры — лишь искусно вылепленные книжным миром фантомы.