А грядущая разведка «Дневника путешествий Гросселя» как раз и была тем самым ключом, открывающим врата к третьей цели.
Глава 1061
Чей сон
Пятница. В окутанной ночной тишиной спальне Одри.
Крупная золотистая ретриверша Сьюзи, безошибочно считав взгляд хозяйки, самостоятельно открыла дверь, вышла в коридор и улеглась на пороге, неся верную вахту, дабы никто не потревожил покой.
Сама же Одри сноровисто извлекла из разнообразных тайников Потустороннюю характеристику «Странствующего в сновидениях», соответствующие вспомогательные материалы и набор алхимических колб для зельеварения. Львиная доля ингредиентов прибыла прямиком из Города Серебра, обойдясь в сущие копейки по местным меркам заслуг. Что же до оплаты, аристократка еще не рассчиталась, поскольку малыш «Солнце» пока так и не придумал, чего бы ему хотелось взамен.
Виртуозно, отточенными до автоматизма движениями смешав эликсир, девушка завороженно уставилась на густую, темную жидкость, искрящуюся серо-белыми вкраплениями. Сделав шаг назад, она благоговейно сплела пальцы в замок, прижала их к лицу и едва слышно зашептала на древнем гермесе:
— Шут, что не принадлежит этой эпохе…
Не успело эхо молитвы стихнуть в воздухе, как перед её взором заплясали мириады гротескных, не поддающихся описанию теней.
Фантомы стремительно метались и сплетались воедино, напоминая обитателей бушующего океана, над бескрайней гладью которого возвышались семь кристально чистых лучей разных цветов, таящих в себе поистине бесконечные кладези знаний.
А еще выше, над этим семицветием, раскинулась уходящая в бесконечность пелена серо-белого тумана, подпирающая монументальные своды величественного дворца.
Внезапно исполинские врата чертога распахнулись. Сотканный из ослепительного золотого света силуэт, за спиной которого угрожающе трепетали двенадцать пар ревущих огненных крыльев, стремительно спикировал вниз, приземлившись прямо перед Одри.
Эти пылающие крыла плавно, слой за слоем сомкнулись, наглухо укутав златовласую, изумрудноглазую девушку в непробиваемый кокон.
Подобное видение продержалось от силы пару мгновений и бесследно растаяло, словно мимолетный морок. Вот только каждый раз, соприкасаясь с этой первозданной святостью, Одри невольно замирала в благоговейном трепете.
Титаническим усилием воли усмирив бушующие эмоции, она от всего сердца, истово вознесла хвалу господину «Шуту».
Заручившись «Объятиями Ангела», девушка обретала власть сохранять ледяную ясность рассудка в любом сновидении. Она могла вынырнуть из грез ровно тогда, когда ей заблагорассудится, напрочь лишившись страха увязнуть в иллюзиях и потерять себя.
По сути, этот божественный щит с лихвой заменял собой ритуал возвышения до «Странствующего в сновидениях», да еще и гарантировал эффект, на голову превосходящий каноничный обряд.
«В конце концов, далеко не каждому „Гипнотизеру“ выпадает честь удостоиться покровительства столь могущественной сокрытой сущности и побывать в объятиях ангела… Вперед, Одри, ты справишься!» — беззвучно подбодрив себя, она отбросила последние сомнения, подхватила стеклянный флакон и одним махом осушила эликсир.
Напиток оказался вовсе не таким омерзительным, как рисовалось в фантазиях. Кислинка переплеталась со сладостью, легкая горечь сменялась дурманящей пряностью и жгучими нотками, словно это был до краев наполненный дикой свободой сон.
Девушка еще даже не успела прочувствовать, как именно зелье перекраивает её плоть, как сознание внезапно заволокло мутной пеленой. Впрочем, морок спал так же стремительно, как и накатил, вернув ей кристальную ясность ума.
Бросив взгляд в окно, она с изумлением обнаружила, как глухая ночь за окном в мгновение ока сменилась ранним утром. На горизонте величественно выкатывалось солнце, щедро заливая небосвод алым заревом.
В саду один за другим распускались нежные бутоны, а на самых кончиках изумрудных травинок робко подрагивали кристально чистые капли росы.
Одри вдруг почудилось, будто она стала абсолютной владычицей этого мира. Её душа плавно взмыла ввысь, позволяя с недосягаемых высот созерцать калейдоскоп сменяющихся картин:
Вот отец с матерью, нежно взявшись за руки, неспешно прогуливаются по извилистым садовым дорожкам, купаясь в лучах утренней зари и вдыхая сладковатый цветочный аромат;
Вот два её старших брата, Хибберт и Альфред, напрочь позабыв о былых распрях, верхом на породистых скакунах в сопровождении свиты со звонким смехом въезжают в пригородный лес, по-дружески споря, кто принесет домой больше дичи;
Вот посланники и высокопоставленные дипломаты из Фейсака, Интиса, Фейнапота и прочих держав торжественно скрепляют печатями пакт под сводами лоэнского дворца Содрак. Они на весь мир возвещают об отказе от войн, и нависшие над миром свинцовые тучи рассеиваются без следа;
Вот удушливый баклундский смог окончательно сдает свои позиции. Одна за другой фабрики благополучно проходят суровые двойные проверки инспекторов щелочной промышленности и Комитета по расследованию загрязнения атмосферы, а эти спасительные стандарты победоносным маршем шагают по землям соседних королевств;
Вот фабричные рабочие наконец-то добиваются жестких ограничений рабочего дня и достойных условий труда. Вся промышленность расцветает небывалым цветом, толпы бездомных тают до совершенно немыслимых, ничтожных пределов, а государственные фонды соцподдержки берут под свое надежное крыло абсолютно каждого обездоленного;
Вот работяг, способных позволить себе покупку велосипеда, становится всё больше. На столичных проспектах педальные повозки сливаются в настоящие армады, под звонкий перестук клаксонов устремляясь в самые разные уголки мегаполиса;
Вот детям больше не приходится гробить свое здоровье в душных цехах мануфактур. Заливисто хохоча и толкаясь, малышня ватагами вваливается в залитые светом классы с натертыми до блеска партами, бережно раскрывает учебники и впитывает знания. И если кто-то из них остается неучем, то лишь по собственной лени, а не из-за жестокой нужды;
Вот с женщин наконец-то сброшены тяжкие кандалы предрассудков. Теперь даже самая заурядная прачка, приложив толику усердия к учебе, может выбиться в люди и нащупать себе достойное место под солнцем. Дамы гордо носят звания репортеров, наставниц, стражей порядка, офицеров, шахтеров и казенных служащих, блистая абсолютно на любом профессиональном поприще;
Вот диковинные, хитроумные механизмы наводняют каждый столичный проулок, щедро одаривая простых обывателей небывалым комфортом и радостью;
А на мощеной площади перед собором Ночи кружат стаи белоснежных голубей. Горожане беспечно прогуливаются, сидят на скамеечках или музицируют, упиваясь каждым мгновением этой мирной жизни…
Именно о таком светлом грядущем и грезила Одри. О мире, где вольным Потусторонним больше не нужно шарахаться от каждой тени — достаточно лишь исправно проходить медкомиссии да проверки на рассудок, чтобы с гордо поднятой головой гулять под лучами солнца и честно, легально зарабатывать на хлеб своими паранормальными талантами.
«До чего же прекрасная картина… Не сохрани я кристальную ясность ума, почти стопроцентно бы потонула в этих иллюзиях. Рухнула бы с небес собственного подсознания, чтобы бок о бок с папой и мамой гулять по саду, носиться с братьями на охоте, время от времени читать детишкам мораль в школах и денно и нощно биться за идеалы всеобщего мира…» — завороженно созерцая этот сладкий сон, Одри почувствовала, как душу щемит от искренней, светлой тоски.
В следующее мгновение она ощутила, как её астральное тело вновь устремилось ввысь, с размаху прорвав туманную границу этого мира.
Одри воочию узрела, как её собственные грезы, уподобившись исполинскому, переливающемуся мыльному пузырю, произросли прямо из «острова сознания», безмолвным куполом укрыв его от бурь.
Пространство вокруг этого «пузыря» тонуло в густой, свинцовой серости. Лишь где-то в недосягаемой дали едва маячили очертания других таких же сфер, и под каждой из них неизменно таился свой, уникальный «ментальный остров».
А в самых недрах этой мглы беззвучно катило свои иллюзорные, поблескивающие таинственным светом волны бездонное, эфемерное море.
«Океан коллективного бессознательного… Стало быть, именно так выглядит Внутренний мир сквозь призму зрения „Странствующего в сновидениях“… И лишь добравшись до „Манипулятора“, маг начинает по-настоящему черпать мощь из этих пучин…» — глубокомысленно кивнув собственным озарениям, Одри отвела взор и, не желая больше искушать судьбу, грубой силой разорвала путы сна.
Реальность мгновенно вернула себе привычные краски. За окном всё так же царил кромешный мрак, который лишь слегка разгоняли тусклые ореолы садовых газовых фонарей.
Девушка тут же метнулась к стоящему в спальне ростовому зеркалу. На первый взгляд, ее облик ни на йоту не переменился. Однако, приглядевшись, она подметила одну диковинную деталь: бездонная изумрудная зелень глаз теперь лучилась такой пугающей, кристальной глубиной, словно была способна насквозь просветить чужую душу.
Смежив веки и жадно впитав бурлящий водоворот знаний, щедро дарованных эликсиром, Одри в считанные мгновения раскусила стержневой арсенал «Странствующего в сновидениях»:
Виртуозно жонглируя чужими грезами и направляя их в нужное русло, выуживать сокровенные тайны и бить по рассудку врага.
Эта власть дробилась на две грани:
Во-первых — «Направление». Фокус, до боли смахивающий на арсенал «Кошмара» из Пути «Ночи». Изящно перекраивая ткань сна, маг дюйм за дюймом вытягивал из мишени самые потаенные секреты. Загвоздка крылась лишь в одном: если «Кошмар» мог силком утащить бедолагу в небытие, то «Странствующему в сновидениях» подобный силовой маневр был не по зубам, разве что в тандеме с «Гипнозом».
Во-вторых — «Искажение». Переписывая декорации грез из ночи в ночь, маг исподволь, по капле отравлял разум жертвы, заставляя ту незаметно для самой себя менять повадки и совершать поступки, на которые она отродясь бы не решилась. Механика этой порчи была воистину ювелирной: сон служил плацдармом, астральное тело — трамплином, а ментальное тело подвергалось методичной коррозии, пока скверна не пускала железобетонные корни в теле разума и подсознании. В отличие от топорного, прямолинейного гипноза, этот метод действовал вкрадчиво, оставляя минимум следов, и идеально подходил для охоты на птиц высокого полета.
«Если пораскинуть мозгами, добрая половина историй про любовь с первого взгляда — это почти стопроцентно плоды подобного „искажения“… Хм, да ведь в каждом втором бульварном романчике героиня ночами напролет млеет от призрачного силуэта суженого, купаясь в ванильной романтике! А стоит ей лишь столкнуться с похожим хлыщом наяву, как она мигом тает и бросается ему на шею, бредя великими чувствами…» — воскресив в памяти весь этот литературный ширпотреб, Одри не удержалась от тихого, ироничного смешка.
Положа руку на сердце, что «Направление», что «Искажение» не сулили ей какого-то фундаментального, прорывного скачка по сравнению со старым добрым «Гипнозом». Куда больше девичью душу будоражил совершенно иной, диковинный паранормальный талант — «Прыжок сквозь сны».
Эта магия заставляла её плоть размываться, превращая владелицу в этакого бесплотного духа грез. Одри могла не просто безнаказанно прятаться в чужих сновидениях, но и рикошетить из одной спящей головы в другую, тем самым виртуозно телепортируясь в реальном, физическом мире!
Разумеется, фокус имел свои жесткие рамки: дистанция между спящими мишенями не должна была превышать полукилометра, а сами «сосуды» обязаны были принадлежать к разумным расам.
«В подходящих декорациях это просто идеальный, безупречный камуфляж… Стоп, а какого дьявола Хевен Рамбис не пустил в ход это самое „Искажение“, чтобы промыть мне мозги? Неужто из-за того, что наш особняк находится под негласной эгидой Церкви? Ведь Путь „Ночи“ тоже собаку съел на игрищах со сном…» — глубокомысленно сдвинув брови, Одри принялась дюйм за дюймом гасить свою бушующею духовность.
…………
Над бескрайней серой мглой, в недрах древнего монументального дворца.
За изъеденным патиной длинным бронзовым столом, разделенные несколькими пустыми креслами, по диагонали друг от друга восседали Клейн и Леонард.
— Каким ветром тебя сюда занесло? — вальяжно откинувшись на спинку кресла и всем своим видом источая фирменную расхлябанность, поинтересовался Леонард.
Впрочем, поэт кристально ясно помнил, что находится в святая святых самого господина Шута, а потому благоразумно держал марку, не переходя грань откровенной борзости.
Клейн одарил его коротким, тяжелым взглядом и обронил:
— Имеется одно дельце, где без твоей помощи не обойтись.
— Без моей помощи? — Леонард ошарашенно ткнул в себя пальцем, после чего с усмешкой парировал: — Уж не на Паллеса ли ты намекаешь?
Юноша был железобетонно уверен: ему, заурядному магу, вряд ли по зубам подсобить Клейну, который уже вознесся до полубожественных высот.
— А ты, погляжу, отлично знаешь свое место в пищевой цепи, — язвительно цокнув языком, проронил Клейн. — Но на сей раз мне позарез нужен именно ты. Дело намертво завязано на парочку специфических сновидений.
— Сновидений… — на Леонарда снизошло легкое озарение. В его глазах мелькнула смесь недоумения и веселья, и он произнес: — Знаешь, Клейн, а ты неуловимо переменился. То есть, я хочу сказать, в тебе стало куда больше от того самого парня из Тингена. Эта твоя вечная, свинцовая хмурость куда-то испарилась.
Не дав бывшему сослуживцу и рта раскрыть, поэт изящно взъерошил свои слегка растрепанные, иллюзорные волосы и с легкой улыбкой добавил:
— И так, признаться, куда лучше. Ладно, в фокусах со снами я и впрямь собаку съел. В чьи головы полезем?
Клейн, ни единым мускулом не дрогнув на лице, ледяным тоном отчеканил:
— Солдат лоэнской армии вековой давности, один знатный хлыщ прямиком из Четвертой Эпохи, аскет из Третьей, а на закуску — эльф и исполин родом аж из Второй Эпохи.