Утруждать себя ответным представлением Германа Воробья он не стал, лишь хищно осклабился:

— Я притащил тебе чертовски выгодное дельце.

Окфа мигом считал посыл старого соратника и, благоразумно прикусив язык перед слугами, повел гостей прямиком к главному особняку усадьбы.

По пути цепкий взор Клейна выхватил и ветряную мельницу, и пекарню, и винокурню, и даже тренировочный плац для ополчения — поместье смахивало на крошечное автономное государство, способное существовать в глухой изоляции за вычетом кузницы, так как железо нынче куда выгоднее скупать на рынках, нежели ковать самому.

«Вот она, та самая пасторальная идиллия…» — с беззвучным вздохом констатировал сыщик, переступая порог хозяйского дома и заходя в просторный кабинет.

Окфа не стал звать супругу или тащить детей знакомиться с визитерами, явно до смерти боясь, что его семья хоть краем глаза соприкоснется с леденящим миром мистики, а потому, наглухо заперев дверь, он впился взглядом в Андерсона и отрезал:

— Что за сделка?

— Ты же сам грозился скинуть тот револьвер? Нашелся купец, — Андерсон кивнул на Клейна. — Герман Воробей.

— Герман Воробей? Тот самый монстр, что играючи пустил в расход «Краснобая» Мисора? — с легкой тенью изумления, но без малейшего страха в голосе произнес Окфа.

И пускай лекарь давно повесил сабли на гвоздь, он кристально ясно понимал, что в таком котле, как Байам, расслабляться смерти подобно, а потому денно и нощно держал руку на пульсе местных слухов, дабы ненароком не вляпаться в фатальную мясорубку.

Услышав это, Андерсон презрительно фыркнул:

— Твои сводки безнадежно устарели!

— Нынче этот джентльмен может похвастать тем, что всадил пулю в «Мясника» Гилхиса и до сих пор коптит небо.

— Гилхиса? Второго помощника «Бессмертного Короля»⁈ — лицо Окфы мгновенно вытянулось, и первобытный шок в его глазах тесно сплелся с ледяной, звериной настороженностью.

— В точку! — с горькой самоиронией усмехнулся Андерсон. — В этих пиратских райских кущах титул Сильнейшего Охотника по праву принадлежит именно ему.

Окфа судорожно сглотнул подступивший ком. Окинув сыщика опасливым взором, он выдавил из себя донельзя натянутую улыбку:

— Что ж, теперь у меня нет ни малейших сомнений, что «Похоронный звон» вам по карману.

— Похоронный звон? — Клейн, не выдав и тени разгоревшегося внутри жгучего интереса, бросил равнодушный встречный вопрос.

— Так кличут этот револьвер. Мой старый, верный друг, прошедший со мной рука об руку целый десяток лет… Эх, кабы его таланты не перечеркивались свойствами другого моего артефакта, да не стали бы нынче для меня совершенно бесполезным грузом — ни за что бы не расстался с ним, — сокрушенно вздохнул лекарь.

В этот миг стоящий поодаль Андерсон ехидно поцокал языком:

— В былые времена ты пел совсем иные песни. Божился, будто земледельческий инвентарь тебе куда милее.

«Стало быть, „Земледелец“…» — сопоставив реплику Андерсона и облик Окфы, Клейн молниеносно вынес вердикт.

В памяти тут же всплыла соответствующая цепочка зелий: девятая Последовательность — «Земледелец», восьмая — «Врач», в седую древность известная как «Священник-целитель», а следом шла седьмая — «Жрец Урожая».

«Немудрено, что Андерсон представил его как бывшего штатного медика…» — поразмыслив пару секунд, сыщик спросил:

— Фрэнк Ли тебе знаком?

— Ха-ха, отродясь не пересекались. И пусть я родом из Фейнапота, все рецепты да ингредиенты добывал потом и кровью, крупица за крупицей, не имея к Церкви Матери-Земли ни малейшего отношения. Оттого и нос на родину сунуть боюсь. Впрочем, о Фрэнке Ли наслышан: этот парень умудрился стать для церковников сущей костью в горле, — с обезоруживающей откровенностью поведал Окфа. — Будучи всего-то «Биологом» шестой ступени, навести такого шороху в высших эшелонах… Порой мне до смерти хочется с ним пересечься.

«Поверь, ты еще сто раз проклянешь себя за эти мысли…» — опираясь на исповедь лекаря, Клейн без труда раскусил, что тот по-прежнему бьет поклоны Матери-Земле и, весьма вероятно, уже вознесся до могущества пятой Последовательности.

Стоящий рядом Андерсон, едва услышав эти восторженные речи, нервно дернул щекой. С явным содроганием в голосе он пробормотал:

— Тот еще геморрой на наши головы… Если называть вещи своими именами — сущий дьявол во плоти. Его дикие идеи и таланты давно пробили потолок шестого ранга… Всё, проехали! Заткнитесь! Стоит лишь помянуть этого ублюдка, как перед глазами встает то самое бьющее фонтаном молоко!

Окфа с искренним недоумением перевел взгляд с одного гостя на другого. Титаническим усилием воли задавив рвущееся наружу любопытство, он подошел к столу, потянул на себя ящик и извлек тяжелый, отливающий вороненой сталью револьвер, чей ствол был заметно длиннее стандартного.

— Это и есть «Похоронный звон», — с первобытной торжественностью изрек лекарь.

Глава 708

Револьвер за 9000 фунтов

«„Похоронный звон“? Каждый выстрел — это погребальный звон по врагу? Пожалуй, мне по вкусу такое имя…» — Клейн титаническим усилием воли удержал лицо бесстрастным. Не выдав ни предвкушения, ни волнения, он шагнул вперед и перехватил тяжелый, отливающий вороненой сталью револьвер с чуть удлиненным стволом.

Поначалу он всерьез опасался, что если проявит слишком явный интерес, продавец тут же взвинтит цену — в торгах подобные фокусы не редкость. Однако, здраво пораскинув мозгами, Клейн рассудил: Герман Воробей нынче фигура прославленная, да еще и прикрытая авторитетом Андерсона, Сильнейшего Охотника Туманного моря. Пусть Окфа Коннакрис в былые времена и стоял на пятой Последовательности, теперь он благополучно сошел на берег, променяв кровавое ремесло авантюриста на тихую, сытую жизнь. Такой человек ни за что не рискнет переходить дорогу отбитому психопату, до смерти боясь, что тот, затаив злобу, под покровом ночи нагрянет в его усадьбу с ответным визитом.

Поэтому его нарочитая холодность служила уже исключительно для безупречного поддержания выстроенного образа.

Видя, как Герман Воробей дотошно, дюйм за дюймом изучает «Похоронный звон», Окфа пустился в подробные разъяснения:

— Таланты этого артефакта донельзя прямолинейны — он создан, чтобы пожинать чужие жизни. Для этого в нем заложены три режима:

— Во-первых, «Слабое место». Никакой подготовки не требует: вливаешь духовность, спускаешь курок — и готово. Револьвер позволяет с мистической точки зрения выцепить уязвимости врага, нащупав бреши в обороне. Вдобавок он наделяет стрелка феноменальной меткостью, превращая обычный выстрел в сокрушительный, смертоносный удар.

— Во-вторых, «Смертельный выстрел». Чтобы активировать его, придется взвести курок перед тем, как нажать на спуск. Главная прелесть в том, что куда бы ты ни попал — эффект будет приравнен к удару по уязвимости. А уж если угодишь в истинную брешь… слабо защищенный враг ляжет с одной пули. Если же мишень закована в броню — хватит трех выстрелов. Это касается даже «Хранителей». Разумеется, бить нужно в темпе: пауза между тремя попаданиями не должна превышать пяти секунд.

— И в-третьих, «Резня». Если вложить в «Слабое место» вдвое больше духовности, заурядная пуля сработает как картечь, накрывая целую толпу противников на линии огня. Это атака по площади. Жаждешь превратить ее в мясорубку — накладывай эффект на «Смертельный выстрел», но готовься влить более чем двойную дозу духовности. Для стрелка это бремя воистину колоссальное.

— Ко всему прочему, револьвер всеяден: прекрасно жрет патроны с любыми оккультными свойствами, подстраиваясь под нужного противника.

«Звучит в точности как таланты пятой Последовательности Пути „Охотника“ — „Жнеца“…» — Клейн, покосившись на стоящего поодаль Андерсона, задумчиво бросил:

— Допустим, мишенью выступит дракон с крепостью плоти четвертой Последовательности. Сколько пуль потребуется «Смертельному выстрелу», чтобы завалить такую тварь?

Окфа впал в секундный ступор и, растерянно заморгав, помотал головой:

— Мне не доводилось скрещивать клинки с драконами.

Тем более с теми, чья шкура крепка как у полубога!

Неужто Герман Воробей всерьез вознамерился пустить эту железку на драконов⁈ Да еще и калибра полубогов⁈ Разве это не попахивает откровенным безумием? В эту секунду Окфа с леденящей ясностью осознал, насколько нынешнее поколение авантюристов отличается от его современников: эти психи вообще не берут в расчет собственную смертность!

Андерсон деликатно кашлянул, прочищая горло, и вклинился в беседу:

— Тут уж всё зависит от фортуны. Истинно говорю, удача решает всё!

— Если нарвешься на тварь, которую до тебя уже истерзали до полусмерти, хватит и одной пули. А если нет — мой тебе совет: разворачивайся и рви когти. Выжить всяко важнее.

— Впрочем, если дракон-полубог решит поработать статичной мишенью, напрочь отключив защиту и покорно принимая урон, то пуль эдак с пяти «Смертельный выстрел» его всё-таки прикончит.

Окфа поочередно смерил взглядом Андерсона и Германа Воробья. Благоразумно решив не развивать эту самоубийственную тему, он поспешил перевести разговор:

— Андерсон наверняка уже просветил вас насчет пагубных побочных эффектов «Похоронного звона»? После каждого применения вы обзаводитесь совершенно новой слабостью, либо же уже имеющийся изъян обостряется до гротескных пределов. Морок держится ровно шесть часов. Помнится, как-то раз меня пробило на такую дикую панику перед кошками, что я, только что пустивший в расход матерого корсара, рухнул на колени перед крошечным, едва родившимся котенком. Ноги отнялись, а я ревел белугой и умолял о пощаде.

— Если же просто таскать эту бандуру в кобуре, хлопот почти никаких. Разве что в горле вечно пересыхает, но это легко лечится частым питьем и регулярными визитами в уборную.

«Сдается мне, приобретение внезапной фобии — штука крайне коварная, грозящая обернуться фатальным сюрпризом… Впрочем, на фоне других артефактов изъян вполне сносный…» — Клейн, тщательно всё взвесив, лаконично бросил:

— Ценник.

— Девять тысяч фунтов. Андерсон должен был упомянуть, это мой абсолютный предел, — отозвался Окфа, не отрывая взгляда от зажатого в руках Германа Воробья револьвера. — Отдаю почти даром. Не трясись я так за свою нынешнюю идиллию и не бойся привлекать к себе лишнее внимание всяких Потусторонних, за эту пушку с легкостью можно было бы стрясти все двенадцать.

«Истинно так. Диковинки подобного ранга с вполне терпимыми побочными эффектами при грамотном покупателе могут уйти с молотка за астрономические суммы… Красная цена ей болтается от десяти до двенадцати тысяч…» И пусть Клейн изрядно подумывал еще поторговаться, заявленный дисконт оказался настолько щедрым, что сбивать цену дальше было бы откровенным жлобством. Скупо угукнув, он произнес:

— Проверю товар. Если подвоха нет, ударим по рукам.

Разумеется, устраивать настоящую пальбу он не собирался, до смерти не желая нацеплять на себя какую-нибудь нелепую слабость. Его проверка сводилась к банальному духовному сканированию вкупе с гаданием на ложь. Провернул он этот фокус с абсолютным хладнокровием, наплевав на пристальные взгляды Окфы и Андерсона.

«Чуть погодя перепроверю всё в чертогах над серой мглой… Впрочем, этот Окфа вряд ли рискнет вешать мне лапшу на уши. Он до смерти боится мести отбитого наглухо авантюриста. Как-никак, осел на земле, обзавелся женой да детишками…» — Клейн опустил «Похоронный звон» на стол. Подхватив саквояж, он извлек баснословную кипу наличных — те самые девять тысяч фунтов, которые загодя переправил из таинственного измерения для «проветривания» в реальном мире.

Приняв банкноты, Окфа сноровисто пересчитал их, на глаз прикинув подлинность и итоговую сумму.

— Воистину, хватка самого прославленного из ныне здравствующих авантюристов. Выложить девять тысяч наличными в один присест — роскошь невиданная. Даже у толстосумов днем с огнем не сыщешь такого свободного капитала, — искренне восхитился продавец, аккуратно складывая пачки денег.

«А ведь не так давно я спустил целых пять тысяч на какую-то отмычку…» — Клейн, сверля взглядом исчезающие в ящике стола купюры, внезапно почувствовал, как в груди разверзлась сосущая пустота.

«Столько времени горбатился на этих проклятых морских просторах, копил-копил, и всё испарилось в мгновение ока… В сухом остатке лишь 2683 фунта наличностью да шесть золотых соверенов. За такие гроши даже завалящего поместья не прикупишь…» — с необъяснимой горечью вздохнув про себя, Клейн вытащил из подмышечной кобуры свой старый, заурядный револьвер. Выудив из него патроны, он принялся методично, один за другим, вгонять их в барабан «Похоронного звона».

Наблюдавший за сделкой Андерсон язвительно поцокал языком:

— Окфа, старина, а ты сдал позиции. В былые времена ты бы каждую бумажку на свет проверил. Давай подсоблю, если самому лень мараться!

— С превеликим удовольствием, вот только боюсь, Герман всадит в тебя пулю, — Окфа, очевидно, прекрасно изучил провокаторские замашки этого Сильнейшего Охотника.

В воображении лекаря тут же всплыла яркая картина: Андерсон, нарочито растягивая время, с издевательской дотошностью разглядывает каждую купюру на просвет, всем своим видом напрашиваясь на хороший хук в челюсть.

«В яблочко!» — беззвучно поддержал Клейн, отправляя отливающий вороненой сталью длинноствольный револьвер в кобуру под мышкой.

Старый же ствол небрежно полетел в саквояж.

— Моя безграничная благодарность за вашу щедрость. Наконец-то сбросил этот груз с плеч, — Окфа с улыбкой указал на выход. — Сейчас кликну лакея, он проводит вас до ворот.

Андерсон в притворном возмущении распахнул рот:

— Окфа, и ты даже не оставишь нас отужинать?

— Вот обзаведешься женой да детишками, я самолично угощу тебя в лучшем ресторане города, — со смехом отпарировал лекарь, ничуть не смутившись упрека соратника.