Облачившись, он вновь почувствовал успокаивающую тяжесть амулета «Девятый закон» и жуткой перчатки «Ползучий голод» в карманах. С таким арсеналом шансы на выживание взлетали до небес.

Совершенно не представляя, какая чертовщина творится снаружи, Клейн благоразумно не стал пытаться воспарить над серой мглой. Напротив, он намертво вжился в шкуру Эмириуса Ривельта.

Нацепив на лицо маску свинцовой, ледяной суровости, Клейн бесшумно подкрался к двери и осторожно нащупал дверную ручку.

В этот самый миг он словно наконец-то вынырнул из вакуума, вернув себе связь с реальностью. Из-за створки до слуха донесся целый водоворот хаотичных, сливающихся в какофонию звуков.

Сквозь гвалт отчетливо пробивались мерзкое, влажное чавканье, полные первобытной ярости звериные рыки и пронзительные, истеричные вопли, требующие чего-то немедленно.

«Какого дьявола здесь стряслось? Еще пару часов назад всё было тихо и мирно!» — судорожно сглотнув подступивший ком, Клейн пустил в ход медитацию, титаническим усилием воли загоняя панику в самый дальний угол сознания.

— Каждый божий день он скрупулезно прочесывал виллу с помощью духовного зрения, но так и не нащупал ни единой аномалии.

«Где адмиральская гвардия? Где этот белобрысый секретарь Люэран?» Чем дольше Клейн препарировал ситуацию, тем отчетливее осознавал всю леденящую душу, абсурдную жуть происходящего.

Намертво стиснув в кармане амулет «Девятый закон», он позволил его глубокому, подавляющему величию выплеснуться наружу, наглухо гася витающую в воздухе липкую тревогу.

Резким рывком левой руки Клейн провернул замок и распахнул створку.

Не успел он сделать и шага, как взору предстал сидящий прямо по ту сторону коридора лакей в красном жилете.

Перед слугой громоздилась целая гора яств — как готовых, так и сырых. Тут тебе и сочные стейки, и куски ягнятины, и рыба-дракон, и даже роскошный олавийский омар.

В этот самый миг лакей сграбастал здоровенную, казалось, еще минуту назад бившуюся в агонии рыбину. Вскинув остекленевший, лишенный малейших проблесков разума взгляд на Клейна, он растянул губы в гротескной улыбке:

— Мой генерал, я всегда так завидовал вашим трапезам…

Его живот, в корне отличающийся от привычного, впалого состояния, теперь был чудовищно, немыслимо раздут, точь-в-точь как у женщины на седьмом-восьмом месяце сносях.

Едва эти слова слетели с его губ, лакей мертвой хваткой вцепился в рыбу-дракона и с первобытным остервенением вгрызся в сырую плоть, с хрустом вырывая огромный, кровоточащий кусок мяса.

По его подбородку обильно заструилась алая кровь, а влажное, чавкающее звучание пережевываемой плоти пробирало до самых костей, вселяя леденящий ужас.

Судорожно задвигав кадыком, безумец жадно, почти не жуя проглотил кусок. Его раздутое до предела брюхо при этом тошнотворно заколыхалось, грозя в любую долю секунды лопнуть по швам.

«Абсолютная, поглотившая разум власть животных инстинктов…» — Клейн с потяжелевшим сердцем созерцал этот пиршественный кошмар. В памяти сама собой всплыла картина гибели того самого бродяги-дублера, чью жизнь оборвало маниакальное, безудержное обжорство.

Времени на долгие раздумья не было. Сыщик даже не попытался вырвать обезумевшего лакея из лап обжорства: он кристально ясно понимал, что пока корень этого проклятия не будет вырван с кровью, любые полумеры обречены на жалкое фиаско.

Повинуясь зову духовной интуиции, Клейн бесшумно заскользил по коридору, с параноидальной осторожностью продвигаясь в сторону хозяйской спальни.

Прямо у порога покоев возились две горничные. Одна из них оседлала вторую, намертво, до хруста вцепившись пальцами ей в горло.

Лицо нападавшей лучилось широкой, блаженной улыбкой. Исступленно тряся задыхающуюся жертву, она истерично, взахлеб верещала:

— Ну же, хвали меня! Быстрее!

— Давай, восхищайся мной! Быстрее!

«Неконтролируемая, дикая жажда чужого одобрения…» — сурово сдвинув брови, Клейн в пару широких шагов оказался рядом и мертвой хваткой вцепился в воротник обезумевшей служанки.

Бам! Он с такой силой швырнул девчонку в противоположную стену, что та обмякла и камнем сползла на пол, благополучно провалившись в глубокий обморок.

Впрочем, даже это не остановило ее: бессознательное тело тут же заскребло по ковру, слепо, на одних инстинктах пытаясь подползти обратно.

Что же до едва не задушенной жертвы, то она лишь безостановочно, надрывно зевала. Ее веки слипались, словно налитые свинцом, и даже в тот самый миг, когда пальцы безжалостно сдавливали ей трахею, девчонка выглядела так, будто ей смертельно не хватает сна.

От подобного гротескного зрелища Клейна на миг охватило жгучее, дикое желание плюнуть на всё, дать деру из этого проклятого дома и умолять о помощи казенных инквизиторов Церкви и вояк.

Увы, на данный момент самым могущественным Потусторонним на всем острове Олави был не кто иной, как адмирал Эмириус!

«А прямо сейчас Эмириус — это я… Впрочем, если запахнет жареным, нужно рвать когти без оглядки. Жертвовать собственной шкурой ради актерской игры я точно не намерен…» — с этими мыслями Клейн, чувствуя, как по затылку пробежал леденящий холодок, толкнул приоткрытую створку хозяйской спальни.

В нос тут же ударил хлынувший из-за двери резкий, дурманящий запах.

Смесь самых разных, пропитывающих всё вокруг ароматов была настолько густой, что перед мысленным взором сама собой вспыхивала весьма красноречивая, порочная картина.

Вслед за этим взгляд сыщика выхватил стоящего в комнате блондина-секретаря Люэрана.

Юноша застыл прямо у порога. Совершенно безучастно, с нескрываемым, ледяным пренебрежением он взирал на происходящее внутри; его спесь и высокомерие казались настолько плотными, что их можно было резать ножом.

Заметив, что кто-то вошел, он небрежно повернул голову и узнал адмирала Эмириуса.

Но на его лице не дрогнул ни один мускул, а во взгляде не мелькнуло ни капли уважения. Он смотрел на флотоводца так, словно перед ним стоял самый жалкий, никчемный простолюдин.

«Этот секретарь всегда казался воплощением почтительности, а на деле скрывал под маской столь беспредельное высокомерие?» Клейн уже было порывался расспросить Люэрана, который с виду казался единственным, кто сохранил здесь рассудок. Однако юноша вновь отвернулся, всё с тем же надменным величием уставившись в самый центр покоев.

«Он лишь с виду кажется нормальным…» — проследив за взором секретаря, Клейн с ужасом обнаружил, что на просторной кровати посреди спальни возвышается чудовищное, трехметровое туловище.

А остальные бойцы адмиральской гвардии и горничные, сбившись в неравные кучки, вповалку валялись прямо на мягком ковре вокруг.

«Да что это за монстр такой…» — мысленно содрогнулся Клейн, чувствуя, как его познания в мистике вновь претерпевают крах. Естественным, расслабленным жестом опустив левую руку, он изготовился к смертельной схватке.

И в этот самый миг на вершине этого исполинского, наводящего первобытный ужас тела медленно повернулась голова.

Это была женщина. Копна роскошных золотистых волос, бездонные лазурные глаза… Перед ним предстала сама Синтия!

Взирая на Клейна с высоты своего нового, гротескного роста, она произнесла:

— Мой генерал, я желаю…

Глава 628

Запрет

Узрев, как белоснежное тело Синтии чудовищно разрослось, густо покрывшись омерзительными наростами и распустившимися цветами, превратив девушку в подобие гротескного дерева, и услышав ее робкую, тоскливую мольбу, Клейн не смог сдержать леденящей дрожи. Волоски на его теле встали дыбом от первобытного ужаса.

Эта сцена источала ужас, далеко выходящий за рамки человеческого воображения. Даже в самых страшных кошмарах ему не доводилось лицезреть ничего подобного.

Случись подобное в Тингене, в те дни, когда ему пришлось сойтись лицом к лицу с Мегоз, Клейн неминуемо поддался бы парализующему влиянию этой мерзости. Дикая смесь паники и страха заставила бы его на краткий миг впасть в ступор. Однако, пройдя через горнило бесчисленных испытаний, юноша выковал в себе стальную выдержку истинного, матерого Потустороннего. В ту самую секунду, когда слова Синтии достигли его ушей, перчатка на левой руке бесшумно сменила цвет.

Она налилась глубоким, непроницаемым мраком, источая дикую смесь первобытного величия и зловещей скверны. Это означало лишь одно: Клейн активировал «Ползучий голод», переключившись на душу «Краснобая» Мисора и примерив на себя личину «Барона Коррупции»!

В ту же долю секунды он пустил в ход «Искажение», перекроив смысл брошенной Синтией фразы. Её мольба: «Мой генерал, я хочу от вас ребенка» — мгновенно мутировала в: «Мой генерал, я хочу ребенка только от вас».

Расчет был донельзя прагматичен: Клейн свято верил, что Синтия, чья воля подверглась искажению, теперь сама оттолкнет от себя гвардейцев и лакеев, роящихся вокруг её древоподобной туши. Она отбросит их прочь, даровав бедолагам драгоценные секунды на передышку.

Что же до риска разоблачить свою фальшивую личину и выдать, что он вовсе не адмирал Эмириус Ривельт — на это юноше было глубоко плевать. Заботиться о безупречном «отыгрыше» перед лицом столь хтонической мерзости мог лишь конченый псих, страдающий тяжелейшей формой обсессивно-компульсивного расстройства. Клейн же к таковым явно не относился.

К тому же, в этой удушающей атмосфере, где все низменные страсти и желания раздулись до абсолютного предела, одурманенные люди вряд ли вообще были способны сфокусироваться на деталях грядущей схватки.

Талант «Искажения» из арсенала «Барона Коррупции» сработал абсолютно беззвучно. Однако Клейн с нескрываемым ошеломлением обнаружил: поведение мужчин, кольцом сжавших Синтию, не изменилось ни на йоту. Они не встретили ни малейшего отторжения!

«Я ведь отчетливо наложил искажение… Выходит, мутировавшая Синтия способна в лоб, на чистой мощи противиться подобному ментальному влиянию⁈» — зрачки Клейна сузились в иглы. Парень молниеносно, инстинктивным рывком отскочил на пару шагов в сторону.

Из того самого места, где он стоял долю секунды назад, с треском вырвалась бурая, узловатая ветвь. Ее вершину венчал гротескный, сочащийся густой слизью цветок.

Бутон оказался аномально, пугающе исполинским. Распахнув свои лепестки, эта мерзкая пасть выглядела так, словно могла играючи, в один присест заглотить взрослого мужчину.

И пусть сыщику никогда не доводилось воочию лицезреть плотоядные растения из непролазных джунглей Южного континента, он был твердо уверен: даже они не могут быть настолько кошмарными и гипертрофированными!

Хрясь! Хрясь! Хрясь!

Сквозь каменную кладку стен, из-под паркета и прямо с потолка одна за другой поперли всё новые и новые ветви. Покачивая истекающими слизью бутонами, они со всех сторон хищно потянулись к Клейну, отрезая пути к отступлению.

Попутно эти прожорливые пасти мимоходом вгрызлись в череп светловолосого секретаря Люэрана, а заодно намертво вцепились в предавшихся дикой оргии на ковре гвардейцев, лакеев и горничных.

Наученный горьким опытом провалившегося «Искажения», Клейн без малейших колебаний вскинул правую руку. В его ладони уже был намертво зажат тот самый высокоранговый амулет из темного золота.

«Девятый закон»!

Изначально юноша совершенно не планировал пускать этот козырь в ход так быстро. И дело было вовсе не в банальной жадности. Он рассчитывал немного потянуть время в изматывающей схватке, прощупать арсенал мутировавшей Синтии и лишь затем нанести точечный, сокрушительный удар по ее слабым местам. Как-никак, «Девятый закон» на дух не переносил размытых формулировок и требовал предельной конкретики. К примеру, он был не в силах наглухо аннулировать саму магию в этой зоне, зато мог играючи заблокировать один-единственный Потусторонний талант. Чтобы выжать из реликвии абсолютный максимум, требовались филигранная наблюдательность и безупречный расчет!

Увы, суровая реальность вынудила Клейна безжалостно сорвать покровы и сразу выложить на стол главный козырь. Иначе, как резонно подозревал сыщик, ему бы вообще не удалось оставить на этом древоподобном чудовище ни единой царапины!

«Если даже „Девятому закону“ не по зубам сковать этого монстра и создать брешь для смертельного удара, я немедля использую его мощь, чтобы вырваться с виллы. Выманю Синтию наружу, улучу момент для молитвы, воспарю над серой мглой и обрушу на эту тварь всю ковровую бомбардировку „Скипетра Морского бога“!» — пока эти мысли молнией проносились в его голове, Клейн, виртуозно лавируя и перекатываясь между смертоносными ветвями и хищными бутонами, глухо выплюнул слово на древнем гермесе:

— Закон!

Под многократное эхо этого короткого заклятия зажатый в ладони темно-золотой амулет вмиг налился пронизывающим, леденящим холодом. Стужей, напрочь вымораживающей из души любые человеческие эмоции.

В эту самую секунду разум Клейна погрузился в состояние абсолютного, пугающего хладнокровия. Готовясь метнуть «Девятый закон», юноша лихорадочно, но с кристальной ясностью перебирал в уме варианты: какую именно способность надлежит заблокировать.

Первым порывом было наложить табу на возникновение любых плотских желаний. Однако сыщик прекрасно отдавал себе отчет: подобная формулировка слишком размыта. Пришлось перекроить запрет, сузив его до инстинкта размножения. В конце концов, всё естество Синтии кричало лишь о жажде зачать дитя от адмирала Эмириуса, да и всё ее чудовищное воздействие на окружающих зиждилось именно на этом фундаменте!

Но в тот самый миг, когда брошенный «Девятый закон» воспарил в воздухе, рассыпаясь на мириады темно-золотых искр, готовых сковать пространство, сознание Клейна пронзила одна вопиющая нестыковка:

Синтия всегда была лишь простой смертной!

И это — железобетонный, неоспоримый факт!

За минувшие три ночи Клейн раз за разом, с параноидальной дотошностью прощупывал ее и «духовным зрением», и оккультными гаданиями, окончательно убедившись, что девушка не имеет к Потусторонним ни малейшего отношения.