— Войдите, — подавив эмоции и напустив на себя ледяную невозмутимость, глухо отозвался Клейн.

Дверная ручка повернулась, и на пороге возник тот самый миловидный блондин Люэран. В его пальцах была намертво зажата телеграмма.

Понизив голос до шепота, юноша доложил:

— Ваше превосходительство, срочная депеша из Баклунда.

— Губернатор Остон смещен со своего поста. Временно исполнять его обязанности назначен спикер городского совета.

— Поговаривают, новый генерал-губернатор прибудет со дня на день, уже сегодня.

«Остона Ривельта сбросили с должности? Выходит, их заговор раскрыт? Впрочем, ничего удивительного. Раз уж „Орден Сумеречных Отшельников“ взял на себя труд предупредить меня… то есть Эмириуса, значит, вся подноготная была им известна до мельчайших деталей. А дальше — дело техники: дернули за ниточки через своих агентов во власти, провернули тихую кадровую рокировку и похоронили мятеж на корню, не поднимая пыли… Предупредили лишь накануне ночью, а уже сегодня нанесли сокрушительный удар. Видать, почву готовили загодя… Да уж, один только факт столь молниеносного прибытия нового губернатора кричит об этом…» — Клейн на долю секунды опешил, но тут же осознал всю безупречную, леденящую душу логику происходящего.

Безукоризненно копируя повадки флотоводца, столкнувшегося с кризисом государственного масштаба, он заложил пару кругов по кабинету и с каменным лицом процедил:

— Я вас услышал.

Не выказав ни капли эмоций и не отдав ни единого приказа, он выглядел воплощением непостижимой, мрачной бездны.

Хотя на деле сыщик просто ума не мог приложить, как ему разруливать эту катастрофу.

«В моей прошлой жизни, в Империи Истинных Гурманов, ходила мудрая поговорка: „Лучше покой, чем лишние телодвижения“. Одному богу известно, удосужился ли император Рассел перетащить ее в этот мир…» — с легкой долей самоиронии и сарказма мысленно констатировал Клейн.

Люэран вскинул взгляд на адмирала, но, благоразумно прикусив язык, бесшумно выскользнул в коридор.

Фух… Клейн вновь принялся мерить ковер шагами, отчаянно пытаясь влезть в шкуру подлинного Эмириуса и просчитать его ход.

Инцидент выходил далеко за рамки заготовленных шпаргалок, так что опереться было не на что. Приходилось лепить образ на лету, выуживая крохи из досье, особенностей характера, послужного списка и личных исповедей адмирала.

«Консерватор до мозга костей. Даже болтаясь в низших эшелонах и мотаясь по палубам самых разных корыт, он отродясь не лез на рожон… Свято мнит себя эталонным лоэнским аристократом: преданным семье, чадолюбивым, сентиментальным. Уверен, что он чертовски галантный джентльмен и непревзойденный сердцеед… Хм, ну насчет последнего можно и поспорить. С его-то чинами да регалиями нацепи адмиральский мундир хоть на кудрявого бабуина — и отбоя от поклонников обоих полов не будет. Да что там, бабуин даже выигрывает: он хотя бы не травит заплесневелые, бородатые анекдоты…» — в голове сыщика молниеносно сплетались воедино разрозненные факты, высекая кристально чистый, объемный профиль Эмириуса Ривельта.

Прямо посреди этого глубинного погружения в роль его вновь вырвал из транса барабанный стук: тук-тук-тук.

— Войдите, — нервы Клейна вмиг натянулись как стальные струны.

На пороге опять нарисовался блондин Люэран. Указав за спину, он доложил:

— Ваше превосходительство, мистер Остон жаждет аудиенции.

«Какого дьявола он сюда приперся? Ищет спасения под крылом у старшего брата или вознамерился пойти ва-банк в предсмертной агонии?» Клейн слегка прищурился, с леденящей ясностью осознавая: отступать некуда, придется выносить вердикт от лица самого адмирала.

'Как бы он поступил? Получив черную метку от «Ордена Сумеречных Отшельников», он просто не мог не смекнуть, что карты вскрыты, а враг во всеоружии. Зная его железобетонную осторожность, исход предрешен…

С другой стороны, кровные узы для него — не пустой звук. В том же досье он не поленился расписать целую вереницу забавных баек о младшем братишке, сквозь которые красной нитью сквозит искренняя, братская привязанность… Травкой не балуется, табаком не дымит, выпивает сугубо ради этикета. Если закрыть глаза на легкую слабость к женскому полу, мужик-то он, в сущности, правильный…

Он до дрожи предан семье… Фамильная честь…' — Клейн лихорадочно перебирал детали, дюйм за дюймом врастая в чужую шкуру, впитывая в себя те самые сокровенные ценности и эмоции, что двигали подлинным Эмириусом.

Семья… В этот самый миг он словно сам обратился во флотоводца, но при этом продолжал хладнокровно, отстраненно препарировать ситуацию со стороны.

Погрузившись в гробовое безмолвие на добрый десяток секунд, Клейн вдруг услышал, как его собственные губы исторгают пугающе чужой, ледяной приказ:

— Передай ему: я по уши в делах. Времени на аудиенции нет.

— И еще. Закажи ему билет на первый же пароход до Баклунда.

Люэран, словно заранее предвидя подобный финал, отвел взгляд и с абсолютной, профессиональной невозмутимостью отозвался:

— Будет исполнено, Ваше превосходительство.

Проводив глазами секретаря, отправившегося выпроваживать Остона Ривельта, Клейн тяжело, с искренней горечью вздохнул — точь-в-точь как это сделал бы сам адмирал.

Сыщик ни на йоту не сомневался: вернись истинный Эмириус на день раньше, его вердикт был бы в точности таким же.

Потому что превыше всего для него стояла семья!

Учитывая, что их заговор уже выплыл наружу, Эмириус ни за что не стал бы рисковать последним козырем и ставить под удар само существование рода. До тех пор, пока он лично не замаран в этой истории, пока остается полубогом, — даже лишившись поста верховного главнокомандующего флотом Среднего моря Соня, семья Ривельт не понесет фатального урона.

Поручив же секретарю купить брату билет на пароход, адмирал тем самым давал негласный, но недвусмысленный сигнал: он по-прежнему считает Остона своей кровной родней. Это было суровым предостережением для недругов — не сметь и пальцем трогать его младшего брата, пока вся эта мутная история не прояснится до конца.

Спустя без малого минуту светловолосый секретарь Люэран вернулся в кабинет и доложил:

— Ваше превосходительство, мистер Остон покинул базу.

«Эмириус свято чтил кровные узы…» — Клейн выдержал пару секунд глухого молчания и, так и не обернувшись к секретарю, задал вопрос низким, вибрирующим баритоном:

— Он что-нибудь сказал напоследок?

Люэран ответил с абсолютной, профессиональной честностью:

— Он сказал: «Ты и впрямь человек, от рождения лишенный сердца».

Клейн выслушал это в полнейшей тишине. Уголки его губ едва заметно поползли вверх, сложившись в пугающую, напрочь лишенную веселья усмешку.

Это была его собственная, чисто инстинктивная реакция, однако, будучи уже всецело погруженным в чужую личину, юноша ни на йоту не сомневался: истинный адмирал отреагировал бы в точности так же.

Их чувства и та горечь, что билась сейчас в груди, совпадали безупречно!

Остаток дня сыщик безвылазно просидел в кабинете. Он не принял ни единого визитера и не притронулся ни к одной казенной бумаге, лишь изредка, в гробовом молчании, выслушивая короткие сводки Люэрана об обстановке на острове Олави.

Вплоть до самого прибытия нового генерал-губернатора не стряслось ровным счетом ничего.

Ближе к сумеркам он, сославшись на занятость, отменил запланированный званый ужин и вернулся на свою утопающую в садах виллу. Шагнув навстречу выпорхнувшей к нему Синтии, он сухо, сдержанно обнял фаворитку.

После чего с ледяным спокойствием изрек:

— Остон смещен с поста губернатора.

Вся скорбь, все невысказанные сожаления и разрывающая сердце горечь слились воедино, сжавшись до предела в этой короткой, лишенной малейших интонаций фразе.

— Да, до меня уже долетели эти слухи. Но ведь всё обойдется, верно? — с нескрываемой, трепещущей тревогой спросила Синтия.

Клейн лишь устало прикрыл глаза. Не став вдаваться в подробности и бередить рану, он ограничился коротким, глухим «угу».

Для столь сурового, закоснелого в своем консерватизме и скрытного вельможи та брошенная минутой ранее фраза уже являлась поистине беспрецедентным, кричащим излиянием чувств.

Глава 627

Глубокая ночь

Синтия смутно, но безошибочно ощущала ту сокрытую, глубокую боль и щемящую безысходность, что терзали адмирала Эмириуса. Девушка не стала докучать расспросами, а лишь крепко прижалась к нему, даря тепло и безмолвную поддержку, чтобы помочь унять душевную бурю.

Скупо поужинав и понежившись в горячей ванне, Клейн по привычке удалился в самую тихую гостевую спальню. Откинувшись на подушки, юноша уставился в потолок, погрузившись в глубокую задумчивость.

Он прекрасно осознавал, что слишком уж глубоко вжился в роль Эмириуса Ривельта. Та самая безысходность перед безжалостным роком и привычка хоронить страдания на дне души до боли напоминали его собственный жизненный путь, рождая в сердце пугающе мощный отклик.

«Не овладей я загодя искусством слияния и отстранения, то непременно бы потерял самого себя… Хех, прямо как те актеры из моей прошлой жизни, что настолько срастались с образом, что напрочь теряли связь с реальностью, съезжая с катушек… А уж для Потустороннего любые сдвиги по фазе неминуемо раздуются до масштабов катастрофы…» — Клейн, несмотря на свинцовую тяжесть на душе, кристально ясно помнил, кто он таков на самом деле.

«Кто бы мог помыслить, что даже стоящий у штурвала целого флота адмирал, святой полубожественного ранга, не застрахован от такой удушающей безысходности и горьких мук… Сила, конечно, открывает многие двери, но она отнюдь не всесильна… У каждого человека тысяча лиц, и это — самая подлинная, не прикрытая масками ипостась полубога…» — размышлял Клейн, наблюдая за тем, как пробивающийся в окно багровый лунный свет мало-помалу густеет, окрашивая в кровавые тона каждую деталь убранства.

В этот самый миг, опираясь на душевный резонанс с судьбой Эмириуса, препарируя их различия и пропуская всё через призму недавнего актерского опыта, Клейн не только вылепил в своем разуме невероятно объемный, живой образ адмирала, но и заставил собственное, слегка размытое «я» обрести кристальную четкость:

Человек, свято чтящий привязанности и чувства;

Выходец с Земли, чья суть всё же подверглась легкой, неизгладимой огранке под гнетом обрывочных воспоминаний Клейна Моретти;

Тот, кто прослужил в рядах Ночных Ястребов всего ничего, но чьи поступки и выбор до сих пор диктуются тем самым коротким, выжженным в памяти опытом;

Тот, кто отчаянно цепляется за собственную шкуру и до дрожи страшится смертельной угрозы, но в критический миг способен перешагнуть через страх и одержать верх над собой;

Тот, кто всей душой жаждет предаться блаженной лени, вкушать изысканные яства, странствовать по свету и наслаждаться каждым вздохом, но вынужден сбивать ноги в кровь ради куда более великих и неотложных целей;

Тот, кто питает слабость к очаровательным леди, но намертво держится за свои железобетонные принципы и не дает волю низменным порывам;

Тот, кто до одури любит звонкую монету, но без малейших колебаний спустит целое состояние ради благополучия брата и сестры;

Тот, кто привык хоронить боль на самом дне души, выставляя напоказ лишь безмятежную улыбку;

Тот, чье нутро вечно исторгает едкие шпильки, в то время как фасад остается безупречно вежливым и учтивым;

Тот, кто играючи ломает собственные психологические барьеры, но ни за что на свете не перешагнет через моральное дно;

Тот, кто до сих пор изнывает от жгучего стыда за фальшивую актерскую игру;

…

«А еще — защитник и страж. Жалкий бедолага, ежесекундно балансирующий на грани смерти и безумия!» — уголки губ Клейна едва заметно поползли вверх, и он беззвучно завершил этот мысленный портрет.

Пока эти штрихи один за другим вспыхивали в его сознании, юноша физически ощутил, как наконец-то нащупал свою подлинную, неподдельную суть.

Обретя абсолютное душевное умиротворение, Клейн сам не заметил, как провалился в глубокий, безмятежный сон.

…………

Тем временем в хозяйской спальне Синтия тоже уже мирно дремала.

Облаченная в шелковый пеньюар, девушка крепко обнимала свернутое в несколько слоев одеяло, нежно, словно в забытье, поглаживая ткань.

Ее пальцы на чистых инстинктах впивались в собственную кожу, оставляя за собой вереницу саднящих, пунцовых царапин.

В зыбкой пелене грез перед ее внутренним взором вновь раскинулось то самое иллюзорное, непередаваемо прекрасное звездное небо, в сердце которого ослепительно полыхала одинокая звезда.

Взгляд Синтии стремительно, неумолимо приближался, пока очертания этого мерцающего светила не начали проступать сквозь мрак.

…………

Хух… Клейн резко, судорожно вынырнул из сна.

«Какого дьявола мне приснилась такая дичь?» — сурово сдвинув брови, юноша с искренним недоумением помотал головой, отгоняя наваждение.

Лишь мгновение назад в его сновидения бесцеремонно ворвалась Синтия, с которой он умудрился предаться пылким, выходящим за рамки приличий утехам. Но на этом кошмар не закончился: калейдоскопом замелькали образы «Демонессы Наслаждения» мадам Шэрон, утонченной, словно фарфоровая кукла, мисс Шарон, пока еще смутно угадывающейся мисс «Справедливости», а под занавес — Трисси Чик и Трейси!

Любой заурядный смертный или даже Потусторонний списал бы этот бред на накопившееся напряжение и подавленные плотские порывы. Вот только Клейн был «Провидцем», а для этой стези сновидения всегда таили в себе кричащий, сакральный подтекст!

«Это вовсе не прорицательское откровение, а прямое, наглое вторжение извне… Нас атаковали!» — сыщика словно ледяной водой окатило. Он молниеносно, безошибочно вычислил корень проблемы.

Не теряя ни доли секунды, он с кошачьей грацией соскользнул с кровати и сноровисто влез в парадный адмиральский мундир.