Сделав крюк через Восточный район и сменив личину, Клейн спустился в паровую подземку. Проскочив под водами реки Тассок, он наконец-то добрался до района Баклундского моста.

Всю дорогу густой полумрак туннелей, едва разгоняемый тусклым светом газовых рожков, создавал воистину гнетущую, врезающуюся в память картину.

Пересев на общественный омнибус, сыщик доехал до улицы Роз. Искать нужный адрес долго не пришлось — Церковь Урожая, пусть и довольно тесная, бросалась в глаза с первого взгляда.

Храм, выкрашенный в теплые золотистые тона, венчал приметный шпиль. На его фасаде гордо красовалась выбитая в камне Священная Эмблема Жизни: схематичный силуэт младенца, заботливо укутанный снопами пшеницы, россыпью цветов и бьющими струями родников. Это здание разительно, до крика контрастировало со всей окружающей серой застройкой.

В этот час внутри царил густой полумрак, и, судя по всему, прихожан там не наблюдалось.

Осторожно проскользнув через боковую дверь, Клейн не стал слепо полагаться на одни лишь мороки «Фокусника», а благоразумно перестраховался, щедро перемазав лицо театральным гримом.

В главном зале ровными, строгими рядами выстроились скамьи. В самом его сердце, над алтарем, возвышалась исполинская Священная Эмблема Жизни, по бокам от которой мерцали десятки зажженных свечей.

В первом ряду восседал исполинского роста мужчина лет сорока-пятидесяти, облаченный в глухую коричневую сутану.

Даже просто сидя неподвижно, он уподоблялся монолитной скале, источая поистине сокрушительную, подавляющую ауру.

На голове его покоилась мягкая епископская шапочка. Редкие, выцветшие брови, глубокие морщины, избороздившие уголки глаз, щеки и скулы — всё это выдавало возраст. Плотно сомкнув веки, он сцепил пальцы в замок и прижал их к подбородку, словно погрузившись в самую искреннюю, истовую молитву покаяния.

Внезапно его глаза распахнулись, явив свету пару пронзительных, льдисто-голубых радужек.

— Церковь Матери-Земли не отвергает ни единой заблудшей души. Отчего же ты не вошел через парадные врата? — даже не потрудившись вскинуть голову, низким, обволакивающим басом поинтересовался старец.

— Вы и есть епископ Утравски? — Клейн шагнул из густой тени прямо на свет.

Гигант в коричневой сутане ответил с неизменной мягкостью:

— Мне больше по душе, когда меня величают святым отцом.

— Святым отцом Утравски.

— Как скажете, господин епископ, — Клейн нарочито, с вызовом усмехнулся. — И ваше имя, и эти габариты кричат о том, что вы родом из Фейсака. И с какой же стати истинный фейсакец вдруг преклонил колени перед Матерью-Землей?

Епископ Утравски медленно, с достоинством поднял голову. Устремив взор на сияющую впереди Священную Эмблему Жизни, он произнес с глубоким, искренним чувством:

— Я появился на свет в Индо, что на берегах Внутреннего моря. И с младых ногтей был одержим жаждой крови и безумием битв.

«Индо? Значит, и впрямь выходец из Империи Фейсак…» — Клейн лишь едва заметно кивнул собственным мыслям.

Внутреннее море служило естественным, природным рубежом, разделяющим Лоэн, Интис и Фейсак. Восточный берег безраздельно принадлежал Королевству Лоэн, западный по большей части отошел Республике Интис, а вот северные гавани, такие как Индо, находились под пятой Империи Фейсак.

Более того, воды Внутреннего моря простирались далеко на северо-восток, глубоко врезаясь в земли Фейсака и сливаясь с Северным морем. Те ледяные просторы были щедро усеяны островами — излюбленным пристанищем полярных медведей и тюленей.

А охота на этих исполинов издревле считалась излюбленной, традиционной забавой суровых фейсакцев.

Пока мысли юноши блуждали по северным льдам, епископ Утравски, не отрывая взора от алтаря, продолжил свою исповедь:

— Я совершил вопиющее, непростительное злодеяние. Спасаясь от петли, я бежал в воды моря Соня и сколотил себе славу самого кровожадного и безжалостного пирата.

— И лишь на самом краю, когда моя душа была готова навсегда рухнуть в пучину преисподней, мне несказанно повезло наткнуться на миссионера Матери-Земли.

— В тот благословенный день на меня снизошло озарение. Я познал истинную, хрупкую ценность жизни. Я узрел подлинную красоту распускающегося ростка и вкусил ту чистую, первозданную радость, что дарует само созидание. Преклонив колени перед алтарем, я принес клятву: я пронесу свет Ее веры по иным землям, дабы искупить свой кровавый, омерзительный след.

— И вот я здесь. Мой путь привел меня сюда.

Под аккомпанемент этих ровных, но пропитанных невыносимой горечью слов епископ Утравски распрямился в полный рост. Вымахав за два метра и двадцать сантиметров, он щеголял такими стальными буграми мышц, что сутана едва не трещала по швам. Казалось, будто сам первобытный гигант из древних сказок восстал из пепла и вновь ступил на земли Северного континента.

«Хотя настоящие великаны возвышались на три-пять метров и щеголяли одним-единственным вертикальным глазом… Но фейсакцы искони славились исполинскими габаритами… Немудрено, что они так кичатся своим происхождением, свято веря, что в их жилах бурлит кровь тех самых древних исполинов…» — Клейну пришлось хорошенько запрокинуть голову, чтобы хотя бы взглянуть в лицо этому «святому отцу».

— И что же привело тебя в эти стены? — устремив на гостя взор с недосягаемой высоты, вопросил епископ Утравски.

— Птичка напела, что вы ищете человека для некоего поручения. А в награду сулите формулу эликсира «Аптекаря»? — не став ходить вокруг да около, рубанул Клейн из-под своей искусной маскировки.

Гигант в сутане погрузился в тяжелое молчание. Лишь спустя пару бесконечно долгих секунд он ответил:

— Истинно так.

— И хотя я понятия не имею, откуда до тебя дошли эти слухи, подобный уговор действительно существует.

— В таком случае, в чем же кроется суть задания? — с легкой улыкой осведомился Клейн.

Утравски смерил его долгим, пронзительным взглядом и вынес вердикт:

— Сдается мне, тебе это поручение окажется не по зубам.

— А может, всё-таки по зубам? Выкладывайте суть, а уж я сам прикину, потяну ли, — слегка нахмурившись, парировал сыщик.

Епископ Утравски всё так же незыблемо, словно монументальная каменная колонна, возвышался над ним. Выдержав паузу, он произнес:

— Мое поручение заключается в следующем…

На этих словах он плотно смежил веки:

— Убей меня.

Глава 307

Рыцарь Рассвета

Убить вас? Клейн впервые в жизни слышал подобную просьбу и сталкивался со столь абсурдным поручением, отчего на краткий миг впал в полнейший ступор, не зная, как реагировать.

В душу даже закрались подозрения: а не кроется ли за всем этим какой-то масштабный, зловещий заговор?

Епископ Утравски разомкнул веки и, устремив взор на Клейна с высоты своего исполинского роста, произнес:

— Убей прошлого меня.

«Святой отец, нельзя же так пугать недосказанностью…» — уголки губ юноши предательски дрогнули, и он с недоумением переспросил:

— Даже в древних мифах и легендах нет никого, кто был бы способен обратить время вспять. Боюсь, подобное поручение по плечу разве что семерым ортодоксальным божествам.

— Отнюдь. Я имею в виду иное: уничтожь то прошлое, что всё еще таится в самых темных глубинах моего разума, то, что так и не сгинуло окончательно, — заметив, что сыщик по-прежнему сбит с толку, епископ слегка ссутулился и пояснил: — Тот прежний я, упивающийся резней и одержимый первобытной яростью битв, не умер вместе с моим искренним покаянием. Я кристально ясно ощущаю: он всё еще живет внутри моей плоти, денно и нощно грезя о том, чтобы вернуть себе контроль. Каждое мгновение я титаническим усилием воли подавляю его, уповая на то, что мессы, суровые аскезы и проповеди очистят его душу. Я жажду, чтобы он тоже проникся истинной верой в Матерь-Землю и вновь слился со мной воедино.

Проще говоря, отпечаток прошлого оказался слишком глубок и вступил в жесткий конфликт с нынешним мировоззрением, что и спровоцировало расщепление личности… Диванный эксперт и лже-психолог Клейн Моретти молниеносно вынес предварительный диагноз. Тщательно подбирая слова, он ответил:

— Уважаемый епископ, корень ваших бед кроется в плоскости душевных недугов. Полагаю, вам жизненно необходим визит к психиатру.

— Я уже пытался. Вы, должно быть, не в курсе, но в цепочке Последовательностей, подвластных Матери-Земле, имеется ранг «Врача», которых в седую древность величали «Жрецами Исцеления». Они скрупулезно изучили мой недуг и вынесли вердикт: это отнюдь не банальное помешательство, к нему примешивается явная угроза потери контроля. Если прошлое в итоге возьмет верх над настоящим, я неминуемо сорвусь в бездну и обращусь в чудовище, — с тяжелым, полным горечи вздохом признался Утравски.

«Значит, вам позарез нужен адепт седьмой ступени Пути „Зрителя“ — „Психиатр“…» — поразмыслив пару секунд, Клейн проговорил:

— Ваши речи наводят на мысль, что вы уже нащупали способ избавиться от этой напасти, и теперь вам недостает лишь подходящего исполнителя, верно?

— Именно так. Все эти годы, помимо проповедей, я неустанно искал тех, кто способен мне помочь, и собирал нужные артефакты. В конце концов, по милости Богини, в мои руки попала одна поистине поразительная мистическая реликвия — говорят, это наследие некоего древнего дракона, — увидев, что юноша не бросился наутек, Утравски ответил с зажегшейся в голосе искрой надежды. — Она позволяет носителю просочиться в самые сокровенные недра чужого разума, на самое дно сновидений, и придать тамошним образам материальную форму. Оказавшись там, ты воочию узришь прошлого меня. Тебе предстоит сойтись с ним в бою и стереть в порошок. Стоит ему лишь испустить дух в этом особом измерении, как он сгинет навсегда.

«Воистину, мир мистики не перестает удивлять… Оказывается, здесь можно лечить раздвоение личности даже таким варварским способом…» — беззвучно восхитился Клейн, после чего осторожно поинтересовался:

— И какие же ограничения накладывает этот артефакт? Таит ли он в себе угрозу для самого носителя? И с какой стати вы решили, что подобное поручение мне не по зубам?

Епископ Утравски устремил на него тяжелый взгляд и ответил:

— Пустив диковину в дело, носитель, безусловно, сохранит ясность рассудка. Однако лабиринты разума и царство грез таят в себе множество слоев, и прошлый я непременно пустит этот козырь в ход, дабы одурачить тебя, а то и вовсе превратить в дичь на собственной охоте. Вдобавок, если ты задержишься там дольше положенного — скажем, минут на пять, — этот мистический артефакт окончательно поглотит твой разум. Твой дух больше никогда не найдет дорогу к плоти, став для вещицы очередным жертвоприношением.

— В таком случае твое тело превратится в безвольный овощ.

— Более того, из-за материализации сновидения, стоит тебе погибнуть на дне моего подсознания, последствия будут абсолютно идентичными. Это равносильно самой настоящей, окончательной смерти.

— И уж поверь моему слову: прошлый я куда могущественнее и опаснее, чем ты можешь себе вообразить.

«Вот оно как… Однако то, что вы считаете преградой, для меня вообще не проблема. Будучи способным сохранять кристальную трезвость ума как во время спиритических сеансов, так и в чужих снах, я вряд ли стану легкой добычей. Даже если артефакт попытается свести меня с ума, повода для паники нет. Пока у меня остается хоть крошечный шанс на сопротивление, я всегда смогу отчеканить четыре шага вспять, прочесть почетное имя и воспарить в спасительные чертоги над серой мглой… Единственная загвоздка: насколько силен прошлый епископ Утравски, и каковы мои шансы стереть его в порошок? Какие правила и табу правят бал в этих материализованных дебрях разума?» — погрузившись в раздумья на несколько секунд, Клейн заговорил:

— Святой отец Утравски, и насколько же устрашающим был прошлый вы? Я совершенно не уверен, что обречен на фиаско.

Во взгляде епископа мелькнула секундная растерянность, уступая место воспоминаниям:

— Я был воином.

— И на этой Потусторонней стезе мне удалось достичь шестой Последовательности, став «Рыцарем Рассвета».

«А ведь он отнюдь не принадлежит к Пути „Земледельца“… Впрочем, он сам признавался: прежде чем преклонить колени перед Церковью Матери-Земли, он успел запятнать руки кровью и прославиться как безжалостный пират… Шестая Последовательность. Хм, победить вполне реально. „Фокусник“ тем и силен, что при должной подготовке его боевая мощь возрастает многократно. К тому же, учитывая мою уникальную природу, что недра разума, что дно сновидений — это практически мое родное поле брани…» — поразмыслив, Клейн продолжил:

— Этот мистический артефакт хоть как-то урежет его силы?

— Урежет. Но, смею заметить, эти чертоги разума — его вотчина, так что влияние окажется весьма скромным. В лучшем случае эффект будет сравним с тем, будто он только что пережил изматывающую, тяжелую схватку, — Утравски с горечью воскресил в памяти свои былые, провальные попытки.

«В таком раскладе мои шансы взлетают еще выше…» — юноша задал следующий вопрос:

— И какие же подводные камни таит в себе бой в столь специфических условиях?

— В сущности, всё как в реальной драке: разящий удар наносит урон, а морок остается мороком. Вот только держи ухо востро: он волен в любую долю секунды утащить тебя на совершенно иные ярусы грез, воздвигнув вокруг такой лабиринт иллюзий, где грань между явью и вымыслом стирается напрочь, — с нажимом предостерег епископ Утравски. — Именно поэтому я и говорил: чтобы выжить и завершить дело, требуется как минимум шестая Последовательность, либо какая-нибудь весьма специфическая седьмая. Да и то риск остается запредельным. Хех, не скрепи я в свое время клятву святой реликвией Богини, обязуясь не просить Церковь о подмоге вплоть до полного успеха моей миссии, всё было бы куда проще.

«Вот оно что… Впрочем, блуждания по снам внутри снов меня совершенно не пугают…» — уголки губ Клейна едва заметно дрогнули в полуулыбке, и он спросил: