— Это зацепка.

Вслед за низким, обволакивающим голосом господина Шута последовало видение, поразительно напоминающее фотографический снимок — да еще и в цвете!

В густой тени застыл мужчина. Ростом он подбирался к двум метрам, не отличаясь при этом особой мышечной массой, а облачен был в глухую черную сутану. Его мягкие, светло-русые волосы слегка вились, а в ледяной отстраненности темно-карих глаз таилась первобытная, свирепая жестокость. Слегка опущенные уголки губ придавали ему сходство с угрюмым волком-одиночкой.

«Зацепка? К тому самому взрыву на улице Далави в Восточном районе и недавней гибели Гэвина, якобы случайно утонувшего в реке? Выходит, этот тип и есть убийца?» — девушка на секунду оторопела, но тут же всё поняла.

«У господина Шута уже появились зацепки… Как же он невероятен. Нет, он воистину всемогущ…» — с благоговением вздохнув про себя, юная аристократка повернула голову к идущей рядом Форс.

Писательница, только-только успевшая стянуть марлевую маску с хирургической шапочкой и забраться в экипаж, тотчас уловила на себе этот несколько странный взгляд мисс Одри. Слегка недоумевая, она поинтересовалась:

— У меня что-то на лице?

— Ничуть, — Одри отвела взор и, опустившись на сиденье рядом, принялась избавляться от собственной маскировки.

Прокрутив в памяти минувшее собрание, Форс со сгорающим любопытством спросила:

— Мисс Одри, а почему вы так и не попытались купить рецепт «Зрителя»? Ведь именно так у вас появился бы шанс наладить мосты с Алхимией Психологии.

Она прекрасно помнила: эта всегда столь щедрая леди просидела почти всю сходку в абсолютном безмолвии. Большую часть времени она просто слушала остальных, лишь изредка продавая кое-какие наделенные духовностью материалы и взамен скупая другие ингредиенты.

Одри ответила легкой полуулыбкой:

— Это мой первый выход в ваши круги. И, смею полагать, на первых порах наблюдение и выжидание куда важнее опрометчивых действий.

— Безусловно, я с нетерпением жду возможности заполучить рецепт эликсира, и еще сильнее жажду завладеть какими-нибудь мистическими артефактами. Однако я твердо сказала себе: пороть горячку ни к чему. Разумнее всего сперва изучить обстановку и лишь затем делать шаг.

«К тому же это профессиональная привычка любого идущего по Пути „Зрителя“. Да и тех самых редких диковинок — спинномозговой жидкости порочной черной пантеры и медуллярных кристаллов из Источника Эльфов, что так отчаянно ищет господин Мир, сегодня так и не всплыло…» — беззвучно добавила про себя девушка.

Глядя на эту барышню, которой еще и восемнадцати не стукнуло, Форс внезапно поймала себя на мысли: собеседница кажется ей сейчас как никогда взрослой и рассудительной.

Писательница разразилась горьким, самоироничным смешком:

— Эх, будь я в свое время хоть чуточку похожа на вас, ни за что бы не упустила тот бесценный шанс.

Одри ответила ей безупречно элегантной, сдержанной улыбкой, после чего плавно сменила тему:

— Завтра поутру я намерена навестить кое-каких своих особых знакомых. Попробую выведать у них зацепки по взрыву на улице Далави. А вы с Сио дожидайтесь весточки на нашем старом месте.

— Договорились, — ни на йоту не усомнившись, закивала Форс.

…………

Клейн не стал под покровом ночи возвращаться на улицу Минск, а предпочел заночевать прямо в той самой снятой однокомнатной берлоге на улице Черной Пальмы в Восточном районе.

Юноша резонно опасался, что у того предполагаемого убийцы в черной сутане вполне могли отыскаться подельники, которые прямо сейчас рыскают по всему городу в его поисках.

Конечно, шансы столкнуться с ними нос к носу были невелики. К тому же он действовал в плотной маскировке, так что враги вряд ли смогли бы его опознать. И всё же, раз уж прорицание четко указало на некую долю риска, Клейн решил перестраховаться и кое-как скоротать ночь в Восточном районе.

Едва забрезжил рассвет, парень переоделся в запасной комплект темно-синей рабочей робы, натянул светло-коричневую кепку и, покинув свое убежище, спустился по лестнице на улицу.

Вокруг стлалась густая, бледно-желтая пелена смога, размывая контуры редких прохожих. Промозглая, утренняя сырость безжалостно пробиралась сквозь слои одежды, холодя до самых костей.

Низко опустив голову, Клейн стремительно зашагал вперед, ничем не отличаясь от сотен других бедолаг, бредущих на свою раннюю смену.

По пути он приметил впереди немолодого мужчину лет сорока-пятидесяти. Обладатель изрядно поседевших висков, кутаясь в потрепанную толстую куртку, отчаянно дрожал и топтался на месте. Трясущимися пальцами бедолага нерешительно выудил из внутреннего кармана жалкую самокрутку и почти пустой спичечный коробок.

Не успел он приоткрыть жестянку со спичками, как его правая рука внезапно дернулась. Смятая, жалкая сигарета выскользнула, упала на мостовую и покатилась прямо под ноги Клейну.

Сыщик остановился, легко подхватил потерю и протянул ее владельцу.

— Благодарю, спасибо вам огромное! Это же мой старый товарищ, их совсем немного осталось, — рассыпался в искренних благодарностях мужчина, бережно принимая курево.

Лицо незнакомца отливало мертвенной синевой, густая щетина явно не видела бритвы уже много дней, а в уголках глаз и изломе бровей сквозила такая беспросветная, тяжелая усталость, что скрыть ее было попросту невозможно. Сокрушенно вздохнув, он добавил:

— Очередную ночь провел без сна. Ума не приложу, на сколько меня еще хватит. Уповаю лишь на милость Господа, чтобы он дозволил мне нынче переступить порог приюта для бедных.

«Выходит, он из тех самых бродяг, которых гонят отовсюду взашей…» — смекнул Клейн и, словно невзначай, поинтересовался:

— И с какой стати король и министры наложили запрет на ночевки в парках?

— А кто их разберет? Впрочем, в такую-то погоду останься спать на улице — и пиши пропало, можешь уже никогда не проснуться. То ли дело днем: всегда можно отыскать местечко потеплее и хоть немного перевести дух. Эх, вот только после такого ни сил, ни времени на поиски поденщины уже не остается, — чиркнув спичкой, мужчина с наслаждением, глубоко затянулся самокруткой.

Казалось, табачный дым вдохнул в него толику жизни. Поравнявшись с Клейном, он зашагал бок о бок с юношей, бредя в густую, беспросветную хмарь, где не было видно ни конца, ни края.

Клейн, совершенно не горя желанием вести светские беседы, уже было собрался прибавить шагу и отвязаться от случайного попутчика. Но в этот самый миг он краем глаза заметил, как этот вполне вменяемо изъясняющийся мужчина вдруг скрючился и подобрал с земли какую-то черную дрянь.

На поверку это оказался обглоданный до самого основания яблочный огрызок.

Бедолага судорожно сглотнул набежавшую слюну, не раздумывая сунул эту грязную, извалянную в уличной пыли корку прямо в рот, с мерзким хрустом пережевал ее в кашу и привычно, без остатка проглотил, не оставив ни крошки.

Перехватив ошарашенный, полный недоумения взгляд Клейна, он лишь вытер губы рукавом и, пожав плечами, выдавил из себя горькую, вымученную усмешку:

— У меня маковой росинки во рту не было почитай уж трое суток.

Эти слова ударили по Клейну с такой сокрушительной силой, что в его душе мгновенно вспыхнула целая буря непередаваемых эмоций.

Беззвучно вздохнув, он натянул на лицо мягкую улыбку:

— Прошу прощения, я не представился должным образом. Я репортер, как раз собираю материал для очерка о бездомных. Не позволите ли взять у вас интервью? Вон в той кофейне впереди.

Мужчина на секунду опешил, а затем его лицо озарилось робкой радостью:

— Сочту за честь. Там всяко теплее, чем на этих промозглых улицах.

— А если по окончании беседы вы задержитесь еще хоть на чуточку, позволив мне вздремнуть там с полчасика… нет, хотя бы четверть часа, — это будет воистину бесценный дар.

Клейн приоткрыл было рот, но слова так и застряли комом в горле. Не найдя, что ответить, он лишь молча кивнул и повел своего «собеседника» в дешевую забегаловку на углу.

Столы и стулья внутри лоснились от застарелого, въевшегося жира. Благодаря надежным стенам и окнам заведение было под завязку набито посетителями, так что температура здесь и впрямь разительно отличалась от уличной стужи.

Бедолага нервно почесал горло, отчаянно силясь скрыть судорожные глотательные движения кадыка, спровоцированные витающими в воздухе дразнящими ароматами еды.

Указав гостю на свободное место, Клейн направился к стойке. Он заказал две огромные кружки чая, здоровенную тарелку тушеной ягнятины с нежным зеленым горошком, пару батонов, два ломтика тоста, порцию дешевенького сливочного масла и немного маргарина. Весь этот пир обошелся ему в семнадцать с половиной пенни.

— Угощайтесь. Разговор начнем лишь после того, как вы досыта набьете желудок, — дождавшись выдачи заказа, сыщик перенес подносы на их стол.

— Это… всё мне? — в голосе бродяги жгучая надежда сплелась с неподдельным изумлением.

— За исключением одного тоста и моей кружки чая — всё до последней крошки ваше, — с улыбкой подтвердил Клейн.

Старик судорожно стер с лица навернувшиеся слезы и, едва сдерживая рыдания, прохрипел:

— … Вы… вы поистине человек с золотым сердцем.

— Только не набрасывайтесь на еду как оголодавший зверь. После долгой голодовки спешка может стоить жизни, — предостерег его юноша.

— Знаю, знаю. Один мой старый товарищ как раз так и помер, — бродяга титаническим усилием воли заставлял себя жевать медленно, то и дело прерываясь, чтобы жадно, гулкими глотками осушить кружку с чаем.

Клейн наскоро расправился со своим тостом и просто погрузился в безмолвное ожидание, пока спутник подчистит тарелки.

— Фух, я уже месяца три… да нет, добрых полгода так от пуза не наедался. В приютах-то пайку отмеряют так, чтоб лишь с голоду не сдох, — спустя какое-то время мужчина наконец-то со звоном опустил ложку на вылизанную до зеркального блеска посуду.

Виртуозно отыгрывая роль прожженного репортера, Клейн как бы невзначай задал первый вопрос:

— Как же вы дошли до такой жизни, что оказались на улице?

— Злая, беспощадная ирония судьбы. Когда-то я был вполне приличным работягой. У меня была жена и двое чудесных детишек — мальчуган и девочка. Но пару лет назад проклятая зараза забрала их всех одного за другим. Я и сам надолго слёг в лазарет. А когда выкарабкался — оказалось, что потерял всё: работу, жалкие сбережения, семью. С тех самых пор удача отвернулась от меня. Ни подёнщины, ни угла, ни крошки хлеба. Оставалось лишь скитаться по подворотням да паркам. От такой собачьей жизни здоровье окончательно рассыпалось, и теперь найти хоть какую-то халтуру стало почти невыполнимой задачей… — в голосе старика глухая, застарелая апатия причудливо мешалась с горькой ностальгией и тоской.

Он сделал большой глоток остывшего чая и с тяжелым вздохом продолжил:

— Теперь я живу лишь от одной ночёвки в приюте для бедных до другой. Но вы же сами знаете, коек там кот наплакал. Если Фортуна смилостивится и я успею занять место в очереди, то смогу отлежаться пару дней в тепле, скопить немного силёнок и выбить себе какую-нибудь временную подёнщину. Да, именно временную. А потом меня снова выставят за дверь, и всё пойдёт по новой, по тому же проклятому кругу. И один лишь Господь ведает, сколько я ещё протяну в этой мясорубке.

— А ведь из меня мог бы выйти отличный работник…

Немного поразмыслив, Клейн спросил:

— А сколько у вас осталось самокруток?

— Да почти нисколько, — губы мужчины тронула горькая, вымученная усмешка. — Это всё, что у меня осталось. Последнее моё имущество. Единственное, что я успел прихватить, когда домовладелец вышвырнул меня взашей. Хех, в приют-то с таким не пускают, приходится прятать курево в швах лохмотьев. Я позволяю себе затянуться лишь в самые беспросветные, отчаянные минуты, чтобы хоть как-то удержаться на плаву и дать себе надежду. Не знаю, на сколько меня ещё хватит… Говорю же вам, в своё время я был первоклассным рабочим.

Будучи журналистом лишь на словах, Клейн окончательно растерялся, не находя подходящих вопросов для продолжения беседы.

Юноша отвернулся к окну, скользя взглядом по проходящим мимо людям, чьи лица несли на себе явную, несмываемую печать хронического голода.

В глазах одних ещё теплилась искра разума — это были постоянные обитатели Восточного района. Другие же, чьи лица исказила глухая, нечеловеческая апатия и запредельная усталость, оказались теми самыми бездомными бродягами.

И грань между этими двумя мирами была до пугающего иллюзорна. Первые могли в мгновение ока скатиться до вторых, в точности как этот бедолага, сидящий напротив… С этой мыслью Клейн обернулся и обнаружил, что старик уснул. Он провалился в мёртвый сон, жалко скорчившись на стуле.

Просидев в гнетущем молчании несколько минут, Клейн наконец подошёл и осторожно растолкал бродягу, вложив ему в ладонь целую пригоршню медных пенни:

— Это гонорар за ваше интервью.

— Х-хорошо, спасибо… да хранит вас Господь! — старик, всё ещё не до конца вынырнув из дремоты, ошарашенно смотрел на монеты. И лишь когда Клейн уже взялся за дверную ручку, он повысил голос и крикнул ему вслед: — Я сниму койку в дешёвой ночлежке, как следует отмоюсь, высплюсь, а потом обязательно пойду искать работу!

…………

Ближе к полудню Клейн присутствовал на званом обеде в особняке семейства Саммер. За столом собралось ровно десять гостей.

Стол ломился от яств: нежные стейки, к которым подавали яблочный сок, румяная жареная курица, рыба в кляре, пикантные колбаски, густой сливочный суп и прочие кулинарные изыски. Довершали этот праздник живота две бутылки искрящегося шампанского и винтажное красное вино.

Возвращаясь из уборной, Клейн нос к носу столкнулся с миссис Старлин Саммер и поспешил выразить искреннюю признательность:

— Поистине роскошный обед. Премного благодарен за ваше гостеприимство.

— Всё это обошлось нам в четыре фунта и восемь сулей. Львиная доля суммы пришлась на алкоголь, впрочем, это вина из личных запасов Люка. У него ведь собственный винный погребок, — с изящной улыбкой на миловидном лице кокетливо отозвалась миссис Старлин.