И в тот самый миг, когда Клейн уже круто развернулся, намереваясь покинуть храм, узник внезапно подал голос, надрывно прокричав:

— Заруби себе на носу: мое имя — Эмлин Уайт! Запомни, меня зовут Эмлин Уайт!

«И на кой черт мне сдалось твое имя? Вытаскивать тебя отсюда я всё равно не собираюсь. Лезть в драку без подготовки, на чужой территории, да еще и против исполина Утравски? Я что, похож на самоубийцу? Тем более у него в загашнике имеется тот проклятый артефакт, дарующий несокрушимую мощь за счет влитой обратно крови… Стоп. А может, дружки этого клыкастого выставят за него награду, и он прозрачно намекает, чтобы я толкнул им эту информацию и сорвал куш?» — на долю секунды опешив, Клейн так и не проронил ни звука, молча покинув Церковь Урожая.

Отыскав неподалеку глухой, безлюдный закоулок, юноша проворно отцепил спрятанный в левом рукаве маятник. Не теряя времени, он раскинул экспресс-гадание, проверяя, не таит ли в себе смертельную угрозу немедленная вылазка на улицу Уилди, 32.

Вердикт оказался вполне обнадеживающим: риск присутствует, но в пределах допустимого.

«Определенный риск… И откуда же ждать удара? В чем именно кроется подвох?» — Клейн принялся скрупулезно препарировать ситуацию. На ум мигом пришла мысль: а вдруг тот самый сорвавшийся в бездну и погибший от потери контроля ученик, снедаемый чудовищной предсмертной злобой, переродился в какого-нибудь жуткого мстительного духа? Причем из числа тех, что обладают пугающей, сокрушительной мощью.

«Хотя нет, не сходится. Вспомним того воришку: он же обчистил дом, стянул „Универсальный ключ“ и благополучно унес ноги, не столкнувшись ни с какой чертовщиной. Выходит, источник опасности таится в какой-то иной, наглухо скрытой части особняка?» — еще раз тщательно взвесив все за и против, сыщик благоразумно рассудил, что лезть на рожон без железобетонной подготовки — чистой воды безрассудство. Не хватало еще нарваться на тварь, против которой весь его нынешний паранормальный арсенал окажется бесполезен, а путей к отступлению не останется.

«Для начала нужно как минимум разжиться пулями, способными выжигать духов и стирать в порошок призрачные тени…» — едва заметно кивнув собственным мыслям, постановил он.

Выстроив эту логическую цепочку и подкрепив ее свежими воспоминаниями о зубодробительной схватке с «Рыцарем Рассвета» епископом Утравски, Клейн внезапно осознал, что только что нащупал первую, незыблемую заповедь для «Фокусника»:

«Не выступай без подготовки!»

«Иначе твои жалкие трюки разоблачат в два счета, и ты с треском провалишься…» — беззвучно добавил юноша.

…………

Утро вторника. Покончив с утренним моционом, Клейн поджарил пару ломтиков хлеба и приготовил сливочное масло. Но садиться за завтрак он не спешил — первым делом юноша распахнул входную дверь и выудил из почтового ящика свежую прессу.

«Ого, письмо…» — вытащив застрявший меж газетных страниц конверт, он направился обратно в столовую, на ходу скользя взглядом по отправителю.

«От Стюарта… Похоже, он уже закончил предварительное расследование», — Клейн едва заметно кивнул. Вскрыв конверт и встряхнув сложенный лист, юноша принялся за чтение, попутно усаживаясь за обеденный стол.

В письме Стюарт докладывал, что ни за одним из двух подозреваемых не наблюдается ровным счетом ничего аномального. Первый безвылазно торчит в своей бакалейной лавке рядом с женой и детьми, влача донельзя унылое, безрадостное существование. Второй же с головой увяз в череде случайных подработок, из кожи вон лезя и надрываясь ради жалких крохов на пропитание. Ни вспышек агрессии, ни тяги к рукоприкладству у них не замечалось, равно как и привычки наглухо запираться в четырех стенах, избегая общества.

В самом конце послания Стюарт не удержался и ввернул пару горьких фраз о чудовищных, невыносимых условиях Восточного района. Сыщик истово клялся, что скопит достаточно денег, дабы на старости лет ни за что на свете не оказаться на этом дне.

«Премного благодарен за помощь. Если в будущем всплывут свежие зацепки, я непременно поделюсь ими с вами». Убедившись, что коллеге так и не удалось нащупать ничего стоящего, Клейн ограничился лишь этой лаконичной отпиской. Он благоразумно решил не втягивать Стюарта в дело еще глубже, дабы тот мерзавец-«Демон» ненароком не почуял угрозу и не зачистил концы, убрав сыщика с дороги.

Отложив бумагу с пером, Клейн подцепил ломтик хлеба, щедро пропитанный тающим сливочным маслом. Запивая его крепким черным чаем и лениво шелестя газетой, юноша погрузился в безмятежное, неторопливое наслаждение завтраком.

Единственным, что слегка омрачало его утренний покой, был тот факт, что от тайного собрания Потусторонних, организуемого старцем Оком Мудрости, до сих пор так и не поступало никаких вестей.

«Эх, этот ублюдочный „Демон“ уже умудрился парализовать привычный уклад жизни столичных Потусторонних… Остается лишь уповать на то, что мистер Айзенгер Стентон уловил мой намек и нащупал верный след. В конце концов, он же легально „сертифицированный“ властями Потусторонний…» — отложив газету, Клейн изящно промокнул губы салфеткой и принялся собираться, готовясь к выходу.

Его планы на сегодняшний день были скрупулезно выстроены еще на прошлой неделе:

Наведаться в Королевский музей и воочию узреть «Мемориальную выставку Рассела»!

…………

Район Императрицы. Роскошная вилла графа Холла.

Одри, облаченная в светлое платье, чей дерзкий крой щедро пестрел изящными кружевами, накинула на плечи белоснежную меховую накидку. Девушка терпеливо дожидалась, пока ее личная горничная Энни водрузит ей на голову мягкую шляпку, украшенную жемчугом и ниспадающей сетчатой вуалью.

У ее ног преданно застыла золотистая ретриверша Сьюзи, на шее которой красовался кокетливый шелковый бант.

— Моя прекрасная маленькая принцесса, и куда же ты собралась в таком виде? — спускаясь по ступеням, поинтересовался граф Холл, привычным жестом поглаживая свои щегольские усы.

Глаза Одри радостно вспыхнули, и она с лучезарной улыбкой ответила:

— Папа, я собираюсь посетить мемориальную выставку Рассела.

«Взглянуть одним глазком на оригинальные дневники великого императора Рассела и, если подвернется случай, раздобыть парочку для господина Шута…» — мысленно, про себя добавила девушка.

Граф Холл на секунду задумался и произнес:

— Но почему именно сегодня? Там наверняка яблоку негде будет упасть, сплошная толкотня и суета.

— Знаешь что, я пошлю людей переговорить с Церковью Бога Пара и Машин. Пусть после официального закрытия выставки они специально распахнут двери еще на полдня исключительно для тебя и твоих друзей. Так ты сможешь насладиться экспозицией в абсолютной тишине, не терпя чужой сутолоки.

— А уж если тебе захочется рассмотреть какие-нибудь экспонаты поближе, ты сможешь договориться с ними напрямую.

«Вот как… А ведь это и впрямь куда лучше! Выходит, я смогу самолично полистать эти выставленные дневники…» — Одри изящно приподняла подол платья и присела в безупречном реверансе:

— Примите мою безграничную благодарность, о самый очаровательный граф Холл!

Глава 317

Мемориальная выставка Рассела

Западный район, авеню Короля, дом номер два. Королевский музей.

И хотя на дворе стоял будний день, к моменту прибытия Клейна у входа уже успела выстроиться внушительная очередь.

Судя по газетным и журнальным очеркам, он прекрасно знал: развлечения местного среднего класса не отличались особым разнообразием. Помимо чтения прессы и романов, посещения опер, концертов и всевозможных спектаклей, игры в теннис и сквош, а также организации и посещения званых ужинов и балов, у них оставалось лишь три отдушины — прогулки по паркам, походы на выставки да поездки в отпуск. К тому же, благодаря наследию великого императора Рассела, ежегодный оплачиваемый отпуск давно стал для этого сословия делом вполне обыденным.

Ровно в девять часов Клейн — в шелковом полуцилиндре, с черной тростью в руке и облаченный в длинный двубортный сюртук из плотного сукна — предъявил билет и, мерно ступая вслед за идущими впереди людьми, переступил порог музея.

Прямо у входа поток посетителей разделялся: экскурсоводы разбирали свои группы и уводили их по разным галереям.

Клейн, оказавшись в компании еще полутора-двух десятков человек, последовал за весьма миловидной девушкой-гидом, вполуха слушая ее рассказ о жизненном пути Рассела.

Для него, будучи без малого наполовину историком, эта лекция не представляла ровным счетом никакого интереса. Маясь от скуки, юноша лишь машинально проверил, на месте ли бумажник.

Из-за недавнего резкого финансового взлета его капитал достиг девятисот пятидесяти двух фунтов, остановившись в шаге от заветной тысячи. Разумеется, впихнуть такую прорву наличности в обычный кошелек было попросту невозможно, поэтому с собой он взял лишь малую часть. А оставлять львиную долю богатств дома без всякой защиты Клейн благоразумно не рискнул, предпочтя зашвырнуть всё это добро прямиком в чертоги над серой мглой.

Продвигаясь по коридорам, группа вскоре оказалась в первом выставочном зале. Девушка-гид с воодушевлением в голосе объявила:

— Дамы и господа, здесь представлены предметы повседневного обихода великого императора Рассела.

— Взгляните: перед вами его бархатное одеяло, а вон там — инкрустированные золотом стеклянные бокалы, из которых он изволил вкушать вино.

— А это его личный ватерклозет, первый в истории человечества унитаз со сливом в современном его понимании.

……

«Даже использованный толчок притащили на выставку?» — Клейн внезапно проникся к Расселу толикой искреннего сочувствия.

Бросив взгляд за стеклянную витрину, он обнаружил, что упомянутый унитаз ослепительно сияет золотом: его поверхность явно покрывал слой позолоты, поверх которого вилась затейливая, вычурная и донельзя претенциозная резьба, не лишенная, впрочем, своеобразного изящества.

«Вот же расточительство…» — Клейн мгновенно перестал жалеть покойного императора.

Буквально через стекло от унитаза располагался стенд с повседневным гардеробом Рассела. Там красовались сорочки с пышными оборками и рюшами на воротниках и манжетах.

Было совершенно очевидно, что девушка-экскурсовод питает глубочайшее восхищение перед интисской культурой моды.

За «Залом повседневного быта» следовала экспозиция, посвященная оригинальным рукописям важнейших документов, изданных Расселом. Жемчужиной этой коллекции выступал подлинник «Гражданского кодекса» и прочие бесценные исторические реликвии.

В этот момент экскурсовод указала рукой на один из стендов:

— А это одна из тех самых записных книжек, оставленных императором Расселом. Страницы испещрены загадочными, уникальными символами его собственного изобретения, которые по сей день так и не удалось расшифровать. Множество именитых историков и археологов сходятся во мнении, что именно в этих дневниках сокрыты самые сокровенные, непостижимые тайны великого монарха.

— Будучи натурой романтичной, я и сама имею теорию на этот счет. Вполне вероятно, что этот таинственный шифр — тайный язык влюбленных, придуманный Расселом и женщиной, которой он отдал свое сердце. Они вели тайную переписку, посвящая друг другу целые страницы, но так и не смогли соединить свои судьбы.

«Вам бы женские романы писать…» — уголок губ Клейна предательски дернулся. Переведя взгляд на раскрытую за стеклом тетрадь, он увидел до боли знакомые, родные упрощенные китайские иероглифы:

«Шестое марта. Мать вашу, местная стряпня доведет меня до непробиваемого запора!»

«Семнадцатое марта. Неужто все интисские матроны настолько раскрепощенные? И кто кого в итоге поимел — я её или она меня? Чувствую себя как-то донельзя странно».

«Двадцать второе марта. Настало время определиться с религией. На одной чаше весов — Церковь Вечного Пылающего Солнца, на другой — Церковь Бога Ремесленников».

«Мой выбор очевиден. Возношу тебе хвалу, Владыка всех механизмов!»

«Клянусь, наступит день, и я заставлю Церковь Бога Ремесленников переименоваться в Церковь Механизмов».

«…Воистину, романтика так и прет… Романтичный запор… Похоже, это записи из тех времен, когда Рассел только-только попал в этот мир. Ни крупицы полезной информации… Да и почерк у него похуже моего будет…» — оторвав взгляд от витрины, Клейн беззвучно поцокал языком.

Разумеется, прочесть он смог лишь тот разворот, что был выставлен напоказ. Что скрывалось на остальных страницах, оставалось лишь гадать.

«Интересно, как у них тут с охраной? Есть ли шанс просочиться сюда под покровом ночи и полистать тетрадку?» — Клейн бегло огляделся и с досадой отметил, что даже открытых, маячащих на виду стражей порядка здесь было хоть пруд пруди.

«А ведь наверняка в тенях прячутся и Потусторонние из Церкви Бога Пара и Машин…» — пробурчав себе под нос, юноша затесался в толпу и вслед за девушкой-гидом шагнул в следующий зал, носивший весьма претенциозное название «Трогательный Рассел».

— Перед вами первая в жизни любовная записка, вышедшая из-под пера императора Рассела. А вот и его дебютная лирическая поэма — «Когда ты будешь стара…» — с горящим, полным восторга взором прощебетала экскурсовод, указывая на старинные рукописи за стеклом.

«Какая бесстыдная наглость! Бедняга Йейтс, поди, в гробу сейчас волчком крутится!» — не удержался от едкой мысленной шпильки Клейн.

— А это браслет, который он смастерил собственными руками… И черновики написанных им романов… — продолжала вещать девушка тоном, пропитанным абсолютным, слепым обожанием.

«…» Клейн титаническим усилием воли заставил лицо не перекоситься в откровенной гримасе.

Впрочем, сомневаться не приходилось: будучи Потусторонним, на чьей карьерной лестнице значилась ступень «Ремесленника», император Рассел просто обязан был обладать поистине золотыми руками.

— А вот здесь представлены школьные учебники, которые он лично переработал для обучения своих чад: каждое слово снабжено наглядной иллюстрацией… Рядом — изобретенная им для детей настольная игра, отдаленно напоминающая интисские шахматы, хотя правила её почему-то так и не ушли в народ… А это — созданный им деревянный конструктор, тоже подарок отпрыскам… — в голосе гида мало-помалу зазвучали донельзя умиленные, теплые нотки.