Люди внизу у ворот снова и снова бросаются на двери, и с каждым ударом во мне все сильнее поднимается злость на то, во что их превратили. Они кричат, пытаются карабкаться по камню, бьют кулаками по железу, и в их лицах уже ничего не осталось от обычных людей, которые еще утром прятались по домам. В них живет только слепой порыв, подстегнутый чужой волей, с одной-единственной целью — прорваться внутрь.
Стрелять по ним нельзя.
Я уже несколько раз ловлю себя на том, что взгляд сам ищет лучший угол для лучников, лучшее место для залпа, и всякий раз тут же обрываю эту мысль. Это мои люди. Мой город. И даже если сейчас они идут на меня, давя друг друга и рыча, как загнанный скот, я не имею права превращать оборону в бойню. Селина права. Мирель именно этого и добивается. Хочет, чтобы мы сами начали резать их ради удобства обороны.
Я стою у самых ворот вместе со стражей, держа ладонь на рукояти меча и не сводя глаз со створок, которые уже ходят ходуном под ударами. Еще немного, и железо с деревом не выдержат. Мои воины упираются в ворота плечами, кто-то кричит, кто-то хрипло зовет подмогу, а по ту сторону уже глухо врезается в забор тяжелое бревно, неизвестно откуда взявшееся у этой обезумевшей толпы.
— Не жмитесь! — резко бросает Адарис, перекрывая общий грохот. — Уперлись и держим!
Я невольно перевожу взгляд на него. Густую копну волос, которую Адарис носил раньше, состригли, чтобы было меньше шансов увидеть в нем Дариана. Хотя сейчас, в этом хаосе, я не уверен, что кто-то вообще обратил бы на это внимание. При всей своей слишком породистой, возвышенной внешности Адарис оказывается совсем не бесполезным в бою. Воин из него хороший. Это и не удивляет. В тех старых историях о войне с Ксарией, где все победы приписывали Дариану, в сражениях стоял именно Адарис.
Я смотрю на трясущиеся под ударами створки и понимаю, что должен думать о том, как сдержать натиск, но мысли сами уходят к Селине, оставшейся в зале совета и наверняка уже ненавидящей меня за то, что я запер ее там. Я пытаюсь отрезать это, заставляя себя следить за воротами и шумом снаружи, но выходит плохо. Слишком многое для меня сейчас держится на том, чтобы она осталась жива. Селина всегда злится, когда я пытаюсь защитить ее, отодвигая в сторону. Но я не могу иначе. Если с ней что-то случится, жизнь потеряет смысл. Я хочу вернуться к ней живым. Хочу увидеть, как она снова улыбнется мне той своей чуть ироничной улыбкой, когда все это закончится. Хочу услышать, как она скажет мне что-нибудь резкое и теплое одновременно, потому что именно так она всегда говорит, когда боится, но не хочет показывать.
— Ваше Величество! — окликает кто-то из капитанов за моей спиной. — Если убить тех, кто держит с ними связь, толпа очнется.
— Должна, — отзываюсь я, вслушиваясь в хаос снаружи. — Только для этого их надо сначала найти.
А их нет.
Я уже посылал небольшой отряд обойти ближайшие переулки, рассчитывая, что кто-то заметит эридов, держащих эту толпу, но они вернулись ни с чем. Потом выходил сам, пытаясь найти Мирель, потому что не верил, что она станет прятаться так далеко от удара, который сама и направляет, но и ее нигде не было. И тут до меня наконец доходит вся странность происходящего. Было бы слишком просто и слишком глупо направить толпу людей на ворота, рассчитывая, что мы просто перебьем своих же. Мирель не стала бы тратить силы на такой грубый и прямолинейный ход.
Меня прошибает холодом сильнее, чем от ветра. Потому что все мгновенно встает на место.
— Это обманный маневр…
Проклятье…
— Адарис! — бросаю в его сторону, — Держи стену и ворота! Не давай им прорваться!
Не дожидаясь ответа, срываюсь с места и бегу через двор. Сердце колотится тяжело и быстро. Если они прорвались внутрь, если они сейчас внутри замка…
Я мчусь мимо испуганных слуг и напряженных стражников. Ноги сами несут меня к дальней части замка, к старому крылу. И чем ближе я подбегаю, тем яснее слышу тихий стон. На земле лежат раненые воины. Один из них сидит, привалившись спиной к стене, и держится за бок, где плащ уже потемнел от крови. Другой лежит неподвижно, но еще дышит. Третий пытается подняться, но падает обратно.
Я подбегаю к тому, кто сидит, и опускаюсь на одно колено.
— Что здесь произошло?
Мужчина поднимает на меня мутные от боли глаза. Губы у него дрожат, когда он пытается говорить.
— Эриды, Ваше Величество… прорвались внутрь… через западный вход… с ними их главная… кажется… кажется, она сама…
Я сжимаю его плечо сильнее.
— Куда?
Он судорожно втягивает воздух, собирая последние силы.
— В тронный зал, — выдыхает он, глядя мимо меня расширенными глазами. — Они направились в тронный зал.
Я поднимаюсь так резко, что полы плаща хлещут по сапогам, и уже через вдох снова бегу. С каждым шагом во мне все сильнее поднимается злость, от того что Мирель так легко перехитрила меня. Пока я ждал удара спереди, она спокойно пробралась в замок. Я должен был понять это раньше.
У самых дверей тронного зала я замедляюсь, на ходу убирая меч в ножны и быстро проверяю, на месте ли камень безмолвия, заколотый брошью в рубашку под броней. Нащупываю его пальцами и только после этого толкаю дверь.
В тронном зале стоит тишина, как перед грозой. Высокие окна ловят тусклый свет рассвета, свечи в настенных канделябрах дрожат от сквозняка, и весь этот свет ложится прямо на трон.
На мой трон.
На нем, закинув ногу на ногу, сидит Мирель. Белое одеяние стекает по темному дереву, тяжелая коса стелется на плече, одна ее ладонь покоится на подлокотнике, вторая расслабленно лежит на колене. Сбоку от трона, чуть позади, стоит Эзар со сложенными перед собой руками и лицом, на котором застыло холодное равнодушие.
— А ты быстро догадался, — Мирель проводит пальцами по резному подлокотнику, задерживаясь на драконьей голове, вырезанной в металле. — Я рассчитывала, что ты задержишься у ворот дольше.
Я смотрю на нее несколько секунд, сдерживая первый, самый простой порыв — сорвать ее оттуда силой. Пальцы охватывают рукоять меча, кожа на костяшках натягивается, но я оставляю клинок в ножнах.
— Я пришел не драться, Мирель.
Ее бровь едва поднимается. На лице появляется слабое оживление, похожее на интерес.
— Вот как.
— Я пришел говорить, — продолжаю я, делая один медленный шаг вперед. — Ты настроила мой народ против меня. Вошла сюда, села на мой трон и показала достаточно. Этого хватит. Останови это.
Эрида склоняет голову, все так же не сводя с меня сияющих фиолетовых глаз.
— И ты думаешь, я просто послушаюсь, потому что ты попросил правильно?
— Нет. Я думаю, ты слишком умна, чтобы перейти черту, после которой уже ничего не исправить. Если ты хочешь, чтобы тебя услышали, как правительницу, а не как чудовище из человеческих кошмаров, сейчас самое время остановиться.
— Продолжай, Каин, — Мирель глубже откидывается на спинку трона. — Мне даже интересно, как именно ты собираешься уговаривать меня слезть с этого места.
Я смотрю на нее твердо, стараясь, чтобы голос звучал убедительно.
— Я готов признать все, что люди сделали с эридами. Открыто. Перед Веларроном и всем Альверондом. Я признаю охоту, плен, опыты, Ордонанс, века подчинения и ложь, на которой люди строили удобный для себя порядок. И готов закрепить это своей властью.
Я бросаю взгляд на Эзара, замечая на его лице короткое удивление от моих слов, в то время как на губах Мирель появляется легкая тень насмешки.
— Как благородно. Король с возвращенной жалостью предлагает мир. А если я скажу «нет»?
— Тогда я буду стоять здесь и продолжать убеждать тебя, пока не найду слова, которые ты услышишь.
— Мне не нужны твои извинения, Каин, — произносит она уже строже. — И не нужно твое признание прошлого, пусть даже ты готов выкрикнуть его перед всем Альверондом. Ты все еще мыслишь, как человек, который уверен, что вину можно назвать вслух, оформить печатью и тем самым начать новую эпоху. Но мне не нужна ваша красивая исповедь. Мне нужен конец вашей власти.
Она плавно поднимается с места, и белая ткань плаща мягко соскальзывает по золотистому трону. Эзар остается на месте, но краем глаза я замечаю, как тот настораживается, наблюдая за ней.
— Я создаю новый порядок, — Мирель произносит это, глядя мне прямо в лицо, продолжая идти в мою сторону. — Веларрон вы уже потеряли. Город сломан. Стража измотана. Замок вскрыт. Твой народ уже стоит у собственных ворот на поводке страха и ярости. Все, что тебе осталось, — решить, как именно ты войдешь в этот новый порядок.
— О чем ты?
Она делает последний шаг и теперь между нами остается совсем немного расстояния.
— Ты можешь подчиниться добровольно, — продолжает она. — Снять камень, под которым прячешь свои чувства. Склонить голову и сохранить себе жизнь. Мертвый король вызовет только новую войну и новые жертвы. Живой — сможет отдать приказы, необходимые мне. Все станет проще. Для твоих же людей. Для Веларрона. Для тех, кто еще приползет сюда из других королевств, решив, что сможет вмешаться, пока у вас тут красиво рушится старый мир.
Она переводит взгляд в сторону высоких окон, где разгорается рассвет.
— И они сунутся. — Она возвращает внимание ко мне. — Элмор. Терион. Ксария. Все, кто услышит, что Веларрон пошатнулся, а эриды вышли из тени. Кто-то придет торговаться. Кто-то — спасать вас. Кто-то — резать нас, пока мы заняты закреплением власти. И поэтому мне нужен ты живой. Это сбережет много крови.
Я смотрю на нее, удерживая лицо неподвижным, хотя внутри уже быстро перебираю то немногое, что у меня есть на руках. Послание я уже разослал, отправив гонцов в Элмор, Ксарию и Антарис, но ни один из них еще не вернулся с обратной вестью. И все же Мирель нужно остановить или хотя бы заставить насторожиться. Она пугается мысли об ополчении других государств, поэтому я могу использовать ее же страх против нее.
Я поднимаю на нее взгляд.
— Поздно, Мирель, — говорю я ровно. — Они уже идут сюда.
Она щурится.
— Кто?
— Элмор и Ксария получили вести. И не только они, — произношу я, глядя ей прямо в глаза. — Пока ты ломала город, мои гонцы разослали вести. Ты рассчитывала взять ослабевший после войны Веларрон быстро, до того как кто-то поймет, что здесь происходит. Не успела.
Мирель смотрит на меня не мигая. В глазах у нее по-прежнему лед, но теперь в этом льду появляется трещина, по которой пробегают едва уловимые тени сомнения.
— Ты лжешь.
Я даже не улыбаюсь.
— Ты сама только что сказала, что сюда полезут другие государства. Так вот, они уже полезли. Если ты сейчас дожмешь Веларрон, то встретишь не покорный город, а новую войну. Не только с нами. С теми, кто придет следом. Тебе хватило твоей армии, чтобы задавить Веларрон сейчас, — добавляю уже жестче. — Хватило только потому, что мы ослабли после войны с Терионом и Вороньей хвори. Ты ударила вовремя, и это сработало. Я это признаю.
Мирель слушает, не перебивая, сузив глаза.
— Но Альверонд — не Веларрон, — уверенно говорю дальше. — У тебя не хватит эридов, чтобы подчинить весь Альверонд. Один город ты еще можешь сломать. Два — может быть, если повезет. Но весь Альверонд ты не удержишь. Особенно если остальные королевства увидят, что ты начала брать человеческие троны.
Мирель склоняет голову, изучая меня с той опасной внимательностью, с какой обычно смотрят на клинок перед тем, как решить, брать его в руку или сломать о колено.
— И ты хочешь, чтобы я поверила, будто у тебя хватило времени разослать вести так далеко, пока мой народ уже входил в твой замок?
— Да, именно так. И у тебя все еще есть возможность передумать, Мирель. Остановиться сейчас. Отказаться от этой затеи с порабощением людей. Ты уже показала силу. Этого достаточно, чтобы тебя услышали. Но, если ты пойдешь дальше и начнешь брать короны, ломать королей и ставить людей на колени, все, что ты строишь, сразу превратится не в новый порядок, а в одну большую войну против тебя.
Вижу, как мои слова все-таки находят в ней уязвимое место. Холодный взгляд Мирель медленно опускается в пол, начиная что-то просчитывать внутри себя. Ее пальцы, до этого спокойно лежавшие вдоль складки белой ткани, сжимаются, собирая материю в кулак, потом так же медленно разжимаются, разглаживая ее обратно с раздражающей аккуратностью.
— И ты ведь не глупа, Мирель, — продолжаю, не давая этой паузе остыть. — Ты понимаешь, в чем разница между властью и захватом. Захватить город можно. Напугать соседей можно. Но заставить весь Альверонд жить по твоей воле ты не сможешь. Не с тем количеством эридов, которое у тебя есть.
— Это все из-за вас, — произносит Мирель и в ее спокойном голосе вдруг проступает усталость, слишком старая для одного века. — Из-за людей. Из-за вашего страха, вашей жадности, вашей привычки брать все, что кажется полезным.
Я коротко киваю.
— Знаю, Мирель. Знаю. Именно поэтому я пришел сюда не драться с тобой. Ты хочешь новый порядок, где эриды правят, а я хочу порядок, в котором вас признают равными нам.
Мирель уводит взгляд в сторону. Я вижу, как в ней что-то дергается, хотя внешне она почти не меняется. Будто одна часть ее хочет хотя бы на миг поверить мне, а другая тут же тянет назад. Слишком много раз ее народ ломали, подчиняли, использовали, и теперь сама мысль о том, что человек может говорить это всерьез, вызывает в ней не только интерес, но и страх снова оказаться обманутой.
Она смотрит на меня дольше прежнего, потом чуть щурится.
— И ты правда веришь, что такое возможно? — спрашивает она спокойно, но в голосе уже нет прежней уверенности. — Эриды нуждаются в ваших чувствах как в пище. Нельзя делать равными тех, кто стоит выше другого в пищевой цепи.
Я коротко киваю.
— Возможно, — отвечаю я. — Эриды не всегда были такими. Когда-то вы не нуждались в нашем имфирионе. Жили без этой зависимости. Просто однажды появились люди и искалечили ваш народ, подменив вашу природу своей выгодой. И теперь мы обязаны сделать все, чтобы вернуть вам то, что у вас отняли. Чтобы вы могли жить так, как жили прежде.
На последних словах Эзар делает резкое, неестественное для него движение.
— Откуда ты это знаешь? — порывисто спрашивает он.
— Мы перевели книгу, которую вы нашли в Луциоре.
На лице Эзара проступает потрясение. Он делает шаг, наконец отрываясь с места и глядя на меня так, будто готов вытащить ответ любой ценой.
— Что за книга? Откуда она у вас?
— Элария принесла ее и рассказала обо всем. Всю правду о Золотом веке. А из дневника мы узнали, как ваш народ жил до этого, без зависимости от человеческого имфириона.
Эзар рывком поворачивается к Мирель. В его лице появляется настоящая злость — впервые за все время, что я его вижу.
— Ты говорила, что Элария осталась в Элморе, — цедит он сквозь зубы. — Что с ней все в порядке. Что она просто выбрала другую сторону и не хочет возвращаться. А теперь оказывается, что она в Веларроне?
Мирель, и без того заметно выбитая из равновесия моими словами, на этот раз замирает совсем.
— Эзар… — начинает она, делая шаг в сторону.
— Ты солгала мне о сестре, — перебивает он, и в голосе его звучит не просто злость, а что-то более глубокое, почти боль. — Опять. Ты знала, как она для меня важна и все равно предпочла лгать мне в лицо, лишь бы я оставался рядом с тобой и делал то, что тебе нужно!
— Я знала, что если скажу, что Элария вернулась, то ты сразу начнешь дергаться в ее сторону. Ты всегда был слаб, когда дело касалось Эларии. Стоило ей только моргнуть, и ты уже готов был забыть, ради чего мы все это делаем.
— Элария здесь в замке, — встреваю я между ними. — И она хочет, чтобы вы оба услышали правду.
Эзар резко разворачивается ко мне, потом снова к Мирель. В его глазах уже кипит настоящая ярость, смешанная с отчаянием.
— Ты приказала очистить замок, — произносит он едва сдерживаясь. — Очистить замок, в котором моя сестра?
— Я не знала, что Элария здесь. Если бы знала, я бы действовала иначе.
Эзара не устраивает ее ответ, так как в следующую секунду он срывается, выхватывая нож из-за пояса. На один короткий миг я просто смотрю на него, не сразу понимая, стоит ли мне вмешиваться.
— Что ты делаешь? — Мирель, видя нож в его руке, теряет остатки уверенности, пятясь в сторону выхода.
— Ты лгала мне, — Эзар продолжает надвигаться, не сводя с нее жгучего взгляда. — Думала, раз ты вернула меня к жизни, я обязан таскаться за тобой и делать то, что ты решишь?
— Эзар, остановись.
Мирель пятится дальше, и в этот момент в ее глазах впервые мелькает настоящая растерянность, смешанная с едва сдерживаемым страхом. Она поднимает руки ладонями вперед.
— Ты не можешь меня убить! Если я умру…
Но Эзар уже не слушает. В один молниеносный шаг он оказывается рядом, хватает Мирель за ворот и с силой вдавливает ее спиной в колонну. Эрида дергается всем телом и в следующую секунду Эзар вонзает нож ей под ребра. Мирель резко выдыхает, сгибаясь пополам, и на ее лице застывает выражение ошеломленного неверия.
— Глупость… какую глупость ты совершил, — выдыхает она, зажимая пальцами рану.
— О какой глупости ты говоришь? — спрашиваю я быстро, ощущая, как внутри все сжимается от дурного предчувствия.
Мирель издает слабый, влажный кашель. Кровь уже стекает по ее пальцам и капает на каменный пол. Она поднимает на меня мутнеющий взгляд и пытается улыбнуться, но выходит только болезненная гримаса.
— Это значит… — шепчет она, с трудом выталкивая слова. — Все, кого я вытащила из-за Грани… все, кого я связала своей силой… они умрут вместе со мной.
— Это ложь, — говорю я, но сам слышу, как глухо звучит мой голос.
— Проверь, — выдыхает Мирель, и кровь снова темнеет у нее на губах. — Подожди немного и увидишь сам.
Я замираю. На один короткий миг я вообще перестаю слышать зал, даже собственное дыхание. Селина. Селина тоже была вытащена из-за Грани. Селина тоже связана с Мирель той же силой. Если Мирель умрет сейчас, Селина умрет вместе с ней. И в ту же секунду в меня врезается вторая мысль, уже не как в любящего мужчину, а как в короля. Если Мирель умрет, рухнут и те эриды, которые сейчас держат под контролем мой народ.
Нет.
Нет, к такому выбору я сейчас не готов. Не тогда, когда на краю стоит жизнь Селины.
Как король я должен был бы добить Мирель сам, пока она слаба, и закончить все одним ударом. Но я понимаю с пугающей ясностью, что вонзить в нее меч сейчас значит вонзить его прямо в сердце Селины.
— Вылечи себя, — требую я, удерживая голос ровным только усилием.
Эзар стоит рядом слишком спокойно для того, что только что произошло.
— Она не способна лечить себя, — бросает он, вытирая лезвие ножа о белоснежный платок. — Такая глупая слабость. Мирель умеет управлять чужим имфирионом, но не собственным.
Эрида кашляет, опуская голову, и кровь снова проступает у нее на губах. Она пытается вдохнуть глубже, но плечи дрожат, и ладонь на ране соскальзывает, оставляя на белой ткани темное пятно шире.
Я выхватываю меч и поднимаю его так быстро, что сталь касается горла Эзара.
— Тогда ты это сделай, — произношу жестко. — Сейчас же. Сделай так, чтобы она не умерла.
— Я не буду этого делать, — произносит он, не двигаясь с места.
— Селина тоже умрет, если Мирель умрет! — бросаю я громче, уже не сдерживая ярость. — Ты только что убил их обеих!
Эзар молчит несколько долгих секунд, глядя то на меня, то на Мирель, которая все слабее прижимает руки к ране.
— Приведи ко мне Эларию. Приведи ее сюда, и тогда я посмотрю, что можно сделать.
— Мирель умирает прямо сейчас. Если ты хочешь спасти сестру, делай это немедленно!
— Тогда у тебя мало времени, человек, — он убирает кинжал обратно за пояс. — Если хочешь, чтобы Селина дышала, перестань тратить секунды на меня и беги за моей сестрой.
Понимая, что другого выхода нет, я стискиваю зубы и мчусь к дверям. Меч остается в руке, но я уже не думаю о нем. Думаю только о Селине. О том, что ее сердце может остановиться в любой момент, если Мирель перестанет дышать.
Ривен уже открывает рот, собираясь вставить слово, и в этот самый миг в дверь снаружи что-то врезается с такой силой, что обе створки содрогаются в раме. Несколько советников вскрикивают и отшатываются, кто-то роняет свитки, один из летописцев едва не валится на пол вместе со стулом.
Следом идет второй удар. Уже сильнее. Засов дрожит, дерево стонет, по одной из створок проходит короткий сухой треск. За дверью слышится тяжелая возня и уже ни у кого не остается сомнения, что к нам ломятся.
— Проклятье, — выдыхает Ривен, мгновенно собираясь, и в одну секунду вся его насмешка слетает без остатка. — Похоже, мой гениальный план отменяется.
Еще удар.
Один из стражников тут же наваливается плечом на дверь, второй хватает длинную скамью и, скрежеща ножками по камню, ставит ее поперек прохода.
— Держать! — рявкает кто-то из них, уже не разбирая, кому именно кричит. — Всем отойти от двери! Быстро!
В зале мгновенно вспыхивает паника. Только Алерик среди всего этого хаоса подскакивает к еще одной лавке, и с натугой тащит ее к двери.
— Нужно оттащить все тяжелое, — рявкает он. — Столы, скамьи, сундуки, все сюда!
Советники сперва дергаются в привычной растерянности, но еще один удар снаружи выбивает из них последние остатки важности. Сухощавый лорд Сальери и Ролан, тот самый советник с медной косой бросаются к столу. Лисария и Рояна уже волокут стулья. Валден, бледный до серости, подхватывает шкаф в углу вместе с младшим помощником. Летописец с дрожащими руками пытается унести охапку бумаг, но Элария буквально вырывает у него часть свитков и швыряет их на пол, освобождая ему руки для дела.
Я берусь за ручку тяжелого сундука вместе с Рогнаром. Он ничего не говорит, только коротко кивает, и мы тащим его к двери, слыша, как снаружи уже кто-то кричит нечеловечески громко.
— Это эриды, — говорю я, опуская сундук и глядя на дверь. — Если они проломятся, то попытаются взять под контроль тех, кто без защиты. У кого нет камней безмолвия.
Ривен слышит это, и по его лицу проходит короткая, злая судорога. Он быстро оглядывает все, что мы успели стащить, и начинает выстраивать из этого преграду, двигая скамьи, разворачивая столы боком и втискивая между ними все, что может удержать удар.
— Им нужен доступ к имфириону, — бросает он, резко вжимаясь плечом в стенку шкафа в тот самый миг, когда снаружи в дверь снова что-то врезается с такой силой, что вся собранная им преграда глухо вздрагивает и скрипит. — Просто так они никого не возьмут под контроль. Им нужна сильная эмоция. Страх, паника, ярость — что угодно, за что можно зацепиться. Поэтому всем успокоиться. Не орать. Не дергаться. Не давать им ничего.
— Очень полезный совет для комнаты, полной перепуганных людей, — отрезает Элария, складывая руки на груди. — Может, еще предложишь им всем дружно успокоиться и подумать о чем-нибудь приятном?
— Что значит «возьмут под контроль»? — поднимает дрожащий голос лорд Сальери, поправляя торчащие из прилизанной прически волосы. — Они смогут заставить нас открыть дверь? Вынудить убивать друг друга?
— Да, — отвечает Рогнар прежде, чем я успеваю что-то сказать. — Если проломятся и успеют вцепиться, заставят.
По залу проходит новый глухой шум, только теперь уже не от удара в дверь, а от живого человеческого ужаса, который одновременно поднимается сразу в десятке голов. Лисария у стены тихо всхлипывает. Один из советников требует, чтобы его выпустили через окно, и тут же получает от Ривена такой взгляд, что тот захлопывает рот быстрее, чем успевает договорить.
— Сколько продержится дверь? — спрашиваю я, глядя на стражников.
— Если это просто толпа, долго, — бросает тот, что помладше. — Если там эриды с силой, может, минуты.
Минуты.
Я хочу сказать что-то еще, уже открываю рот, и в этот миг меня вдруг резко ведет в сторону. Сначала я не понимаю, что именно происходит. Просто на одну секунду пол под ногами становится слишком ненадежным, а из тела будто кто-то одним движением выдергивает часть сил. Инстинктивно я успеваю схватиться за край стола, чтобы не рухнуть на пол.
В груди холодеет.
— Селина? Что с тобой? — доносится голос Эларии издалека.
Я поворачиваю к ней голову, но в этом движении весь зал сразу плывет. Лица, свечи, тяжелые тени у стен смешиваются в одно дрожащее пятно, и мне приходится сильнее вцепиться в край стола, чтобы удержать себя на ногах.
— Селина, — уже ближе звучит голос Эларии. — Посмотри на меня. Что происходит?
— Я… — начинаю я, но голос выходит слабее, чем должен. — Не знаю…
Я с трудом собираю взгляд, заставляя расплывающийся зал снова принять очертания, и вижу Ривена, согнувшегося на коленях.
— Что за… — выдыхает он сквозь зубы.
Его лицо белеет от холода прямо на глазах.
Меня прошибает новой волной слабости. Колени мгновенно подкашиваются, и я оседаю на пол, уже через вдох ощущая, как руки Эларии подхватывают меня, не давая удариться спиной о камень.
Рогнар, издалека расплывающийся у меня перед глазами в черное пятно, быстро идет к нам через зал. Оказавшись рядом, он наклоняется, всматриваясь в мое лицо со страшной сосредоточенностью.
— Что именно ты чувствуешь? — спрашивает он, беря меня за запястье. — Боль, слабость, жжение, провалы, удушье, звон в голове, потемнение зрения?
Я пытаюсь ответить сразу, но сначала из горла выходит только воздух. Алхимик, не дожидаясь ответа, поднимает мне подбородок, заставляя смотреть на него.
— Проклятье, — выдыхает он с раздражением от мысли, которая пришла ему в голову. — Может быть, это из-за моего вмешательства. Может, я слишком глубоко вытащил из тебя имфирион, и теперь организм не удерживает остаток. Я должен был учесть нестабильность после такого объема, должен был просчитать, что на фоне перегрузки…
— Нет, — выдыхаю я, качнув головой, потому что уже сама чувствую, что это не то. Не след от его рук. Это другое. Словно у меня не просто уходит сила, а рвется сама опора, на которой я стояла все это время.
Я увожу взгляд к Ривену, видя, как он пытается подняться с коленей, тяжело удерживаясь за лавку, которую сотрясают удары за дверью. Потом смотрю на остальных, на Эларию, склоняющуюся надо мной, на советников, продолжающих в панике укреплять преграду, и понимаю, что это не воздействие эридов. Иначе оно коснулось бы не только нас двоих. И тогда ко мне приходит ужасающая мысль, глупая, почти невозможная, но единственная, дающая объяснение происходящему. Мы ведь с Ривеном — те, кого Мирель вернула из-за Грани. Если мы каким-то образом связаны с ней, если ее жизнь теперь держит и нашу…
Я уже знаю, что не ошиблась, потому что в ту же секунду внутри снова что-то выдергивают, и холод идет глубже, вместе с ясным, ледяным пониманием.
С Мирель что-то случилось.
За дверью вдруг раздается новый удар, уже не глухой и тяжелый, как раньше, а яростный, быстрый, почти беспорядочный, будто с той стороны в створки бьют уже не тараном, а руками, оружием, всем, что попадается под руку. Следом чей-то голос срывается на крик. Сначала один, потом второй, и в этой рваной мешанине ударов, голосов и скрежета я вдруг улавливаю что-то знакомое.
Я подаюсь вперед, удерживаясь только потому, что Элария все еще держит меня за локоть, и пытаюсь отделить этот голос от остального грохота и от собственного неровного дыхания.
— Тихо! — вскрикивает Алерик, заметив, как я напряженно вслушиваюсь.
Никто, конечно, не слушается.
Советники продолжают говорить все разом, уже крича друг на друга. Один требует держать дверь любой ценой. Другой бубнит, что мы все обречены. Третий спорит со стражниками, доказывая, что окна тоже нужно заколотить столами.
— Я сказал, заткнулись все! — рявкает Алерик так, что его голос перекрывает даже грохот снаружи.
На этот раз все замолкают. Даже советники, секунду назад оравшие друг на друга, обрывают спор и сами начинают вслушиваться в то, что происходит за дверью. В зале остается только тяжелое дыхание, треск дерева под ударами и шум с той стороны.
— Откройте дверь! — доносится из-за створок.
У меня внутри все обрывается и тут же срывается обратно.
Каин.
Я резко подаюсь вперед, вырываясь из рук Эларии, несмотря на слабость.
— Это Каин… — выдыхаю я, и голос у меня выходит слабее, чем должен, но в следующую секунду я уже заставляю его стать громче. — Это Каин! Откройте дверь!
Стражники у створок переглядываются, но не двигаются.
И тут, конечно, находится тот, кто должен испортить все.
— Не открывать, — требует лорд Сальери, подаваясь вперед, чтобы его видели все. — Это может быть ловушка. Эриды могли взять под контроль кого угодно. Даже короля. Особенно короля.
Если бы не слабость в теле, я бы уже вцепилась в Сальери и сбила бы с его лица это выражение сухой уверенности, с которой он только что предложил оставить Каина за дверью.
— Ты в своем уме? — выдыхаю я, уже чувствуя, как вместе со слабостью во мне поднимается раздражение. — Я сказала, это Каин!
— Именно поэтому и нельзя открывать, — вставляет Рояна, и от нее я меньше всего ожидала это услышать. — Подумайте сами. Снаружи только что стихло, а теперь вдруг появляется король, и сразу у самой двери? Если эриды ведут его сюда под влиянием, мы сами впустим их внутрь.
За дверью снова гремит удар, уже такой силы, что одна из треснувших досок стонет еще громче. И сразу следом голос Каина, теперь уже без всякой попытки звучать спокойно.
— Я сказал, открыть немедленно!
По залу проходит новая волна напряжения. Меня трясет уже не только от холода, но и от бессилия и злости. От того, что я слышу его, знаю, что это он, и все равно должна тратить секунды на этих людей.
— Это он, — повторяю я уже жестче, с трудом поднимаясь. Ноги подкашиваются и Элария снова ловит меня под руку. — Откройте дверь сейчас же!
Снаружи неожиданно становится тихо. Я слишком хорошо знаю Каина, чтобы понять. Если секунду назад он орал открыть дверь, а теперь замолчал, значит, в нем кончилось терпение.
Следующий удар идет с такой силой, что двери не выдерживают. Створки с треском влетают внутрь, вминая в зал все, что мы успели навалить перед ними, и вся наша преграда рушится разом. Лавки валятся набок, столы едут по камню, сундук с грохотом летит вниз, а вместе с этим в зал сразу врывается Каин.
— Селина!
Он перелетает через разваленную преграду, едва не снеся Алерика, и сразу находит меня глазами. В следующую секунду он уже рядом, быстро перехватывает меня из рук Эларии и притягивает к себе.
— Адарис! — бросает он через плечо, даже не оборачиваясь. — Быстро доставь Эларию к Эзару. Немедленно. Рогнар, ты тоже идешь. Там эрида полумертвая. Держи ее в живых любой ценой.
Элария резко вскидывает голову.
— К Эзару?.. Он здесь?
Ответа от Каина не следует. Адарис уже оказывается рядом, коротко и крепко беря ее за руку.
— Да, он требует тебя, Элария. Пойдем.
Она смотрит на него еще секунду, явно не успевая уложить в голове сразу все, что происходит, но Адарис уже тянет ее за собой.
— Все хорошо, — бросает он уже на подходе к двери.
И именно в этот момент вперед снова вылезает Сальери.
— Откуда нам знать, что вы это вы? — требует он, подаваясь вперед и глядя на Каина. — Откуда нам знать, что вас привели сюда не под чужой волей?
За его словами сразу поднимается гул остальных советников.
— Да заткнитесь вы уже! — раздается голос Теодена и я даже не успеваю понять, откуда он вообще появился. Он быстро идет через зал, расталкивая плечом тех, кто мешается у него на пути, и лицо у него такое, что спорить с ним сейчас не решился бы даже самый упрямый из лордов. — Восстание подавлено. Люди, напавшие на замок, потеряли связь с эридами, державшими их под контролем. Так что ваша паника сейчас последнее, что я хочу слышать в этом зале.
Он еще раз обводит их тяжелым взглядом, и на этот раз никто не рискует открыть рот.
— Селина, возьми мой имфирион, — требует Каин, обхватывая мое лицо ладонями, но я останавливаю его.
— Ты же знаешь, что это сейчас не поможет.
Я пытаюсь улыбнуться, запоминая его лицо таким, каким вижу сейчас — открытым, любящим, испуганным за меня. Каин тут же помогает мне опуститься на пол, опускаясь следом и подтягивая к себе так близко, что я оказываюсь у него на коленях. Я чувствую, как быстро и тяжело бьется его сердце, как дрожит его дыхание у виска, как он стискивает меня, уже не скрывая страха.
— Я не хочу снова тебя терять, — говорит он, обнимая меня. — Слышишь меня? Не хочу.
— Не бывает так, чтобы за вмешательство в смерть не приходилось платить, Каин. Ты сам это знаешь. Может быть… нам вообще не нужно было возвращаться. Только пожалуйста, если…
— Нет, — обрывает он сразу, касаясь пальцами моих губ. — Не смей говорить это, ты не уйдешь.
— Каин…
Его ладонь скользит по моим волосам, по щеке, по шее, задерживаясь так жадно, словно он пытается запомнить меня всю сразу и не успевает.
— Смотри на меня, — шепчет он хрипло. — Только на меня. Не закрывай глаза. Селина, пожалуйста.
Я хочу ответить ему, хочу сказать что-то еще, что-то нужное, последнее, важное, но губы уже не слушаются. Вместо этого я только сильнее сжимаю его руку, собирая в этом остатке силы все, что еще могу ему дать. Любовь. Страх. И благодарность за то, что даже сейчас я не одна.