Я сижу у высокого зеркала в спальне, чувствуя, как прохладные пальцы служанки осторожно проводят гребнем по моим волосам, собирая их в сложную прическу. Платье уже лежит на кровати, слишком дорогое и изящное для меня, сшитое из тяжелого белоснежного шелка, переливающегося серебром при каждом движении света.

Прошло уже два месяца с того дня, когда едва успели спасти Мирель, и каждый новый день кажется мне одновременно подарком и напоминанием о том, как тонка грань между жизнью и смертью. Теперь Мирель сидит, прикованная в темнице под замком, где специально отобранные лекари день и ночь поддерживают в ней жизнь. Иногда мне кажется, что для нее это хуже казни.

Выжившие эриды вместе с Эзаром ушли обратно в Луциор. Как оказалось, почти каждый из них действовал под влиянием Мирель. Людей, которых они держали в плену, наконец освободили, и многие из них до сих пор приходят в себя, возвращаясь к прежней жизни.

Каин, несмотря на все, что произошло в те страшные дни, встал на защиту эридов. Людям трудно принять эту правду, особенно после того безумия, которое прокатилось по Веларрону. Многие до сих пор смотрят на нас с недоверием и злостью, поэтому было принято решение дать всем прожить какое-то время вдали друг от друга, не торопя события и не заставляя никого принимать то, к чему они еще не готовы. Первый месяц после войны Рогнар вместе с Лейной боролись с Вороньей хворью, передавая лекарства в самые пострадавшие районы. Алхимик никому не говорит, каким именно образом он изготовил лекарство и мне даже становится совестливо от этого. От того, что мы можем спасти столько людей, а все равно вынуждены прятать правду. Может, мы и к этому придем однажды, но сейчас не время. Люди только-только отошли от легенды о слезе, и мы не можем дать им новый повод видеть в нас еще одну цель для охоты.

Лина наконец заканчивает прическу, поправляя пару прядей у висков. Потом она быстро подхватывает платье с кровати, встряхивает его одним уверенным движением и подходит ко мне так, будто мы знакомы уже много лет, а не всего несколько недель. В ней вообще нет осторожности, с которой ко мне обычно тянутся люди, нет страха сделать лишний шаг или сказать не то. Она живая, быстрая, с ясными глазами, ловкими руками, и рядом с ней даже такая неловкая для меня сцена вдруг кажется проще.

— Я и сама могу его надеть. Просто скажи, где что завязывать.

— Можете, конечно, — Лина даже не думает отступать, и уже расправляет тяжелую юбку, глядя на меня с упрямством. — Только это платье не предназначено, чтобы его надевали самостоятельно, госпожа. Его шили так, чтобы кто-то обязательно помогал надевать, застегивать и подтягивать спину, иначе ткань сядет криво, а шнуровка перетянет плечи. Вы с ним одна просто измучаетесь, а потом еще скажете, что оно вас душит и ненавидит.

Я невольно улыбаюсь, потому что в этих словах слышится что-то очень знакомое. Лина тут же замечает эту улыбку, довольно вскидывает подбородок и уже мягче кивает на платье, понимая, что победила.

— Ладно. Уговорила. Раз уж это платье решило, что без сообщника его не победить, пусть сегодня будет по его воле.

Девушка принимается за дело с такой энергией, будто одевает не будущую проблему для всего дворца, а обычную девушку перед праздником. Ее темные волосы, подстриженные чуть ниже плеч, качаются у щек, пока она наклоняется ко мне, осторожно проводя ткань по моим рукам и расправляя рукава. Маленький аккуратный нос морщится от сосредоточенности, глаза цвета миндаля быстро скользят по вороту, плечам и швам, замечая каждую неровную складку раньше, чем я успеваю понять, что она вообще есть.

Она поправляет ворот, расправляет юбку у ног, потом заходит за спину и быстро собирает застежки одну за другой. Ее пальцы двигаются уверенно, пока она то подтягивает шнуровку, то отступает на шаг, оценивая, как садится ткань, то снова подходит и поправляет складки на талии.

— Так, вот здесь лучше выше, а тут свободнее, иначе вам будет неудобно сидеть. И плечо сейчас поправлю, оно тянет, потому что вышивка тяжелая. Стойте ровно, я почти закончила.

Когда она заканчивает, я поворачиваюсь к зеркалу и несколько секунд просто смотрю на свое отражение. Платье сидит плотно и красиво, волосы убраны наверх, шея открыта, плечи кажутся уже, а весь мой вид становится каким-то слишком… человеческим. Лина поправляет тонкую складку у локтя и, склонив голову, тоже смотрит в зеркало, ожидая моей реакции.

— Как думаешь, Его Величеству понравится? — спрашиваю я, стараясь сказать это легко и шутливо, но все равно в голосе слышится волнение, которое не удается спрятать.

— Конечно, понравится, госпожа. Его Величество и так смотрит на вас так, будто весь мир вокруг перестал существовать. А в этом платье… он вообще забудет, как дышать, когда увидит.

— Ты слишком уверенно это говоришь.

— Потому что это видно, госпожа, — Лина подходит ближе, поправляя мне волосы. — Мужчины вроде Каина Эрдана могут сколько угодно держать лицо, но если женщина им дорога, это все равно заметно. А вы ему дороги. Тут и гадать нечего.

Я снова смотрю на себя в зеркало, уже не так отчужденно, и на этот раз замечаю не только слишком дорогую для меня ткань и непривычно открытую шею, а еще и то, как оживает взгляд и теплеет лицо от одной только мысли о нем.

В дверь стучат как раз в тот момент, когда я все еще смотрю на свое отражение и пытаюсь привыкнуть к тому, что вижу. Звук выходит коротким и я почти сразу думаю о Ривене, потому что это очень в его духе: появиться без предупреждения, влезть в комнату с довольным видом и сказать что-нибудь неуместное, лишь бы я закатила глаза.

— Войдите.

Дверь открывается без спешки, и я сначала даже не смотрю толком, поправляя пальцами край рукава, а потом поднимаю глаза и замираю. На пороге стоит совсем не Ривен. Не Каин. Даже не Теоден. Не кто-то из слуг или стражи. На пороге стоит Эзар Дарр.

Несколько ударов сердца уходят только на то, чтобы поверить в то, что я действительно вижу его здесь, в этой комнате. Он выглядит так же, как я помню, и в то же время иначе. В нем стало больше усталости в лице, больше чего-то сдержанного, осевшего глубоко внутрь, и от этого мне делается только тяжелее, потому что передо мной стоит эрид, который слишком многое сломал в моей жизни и все равно остался тем, кто когда-то был в ней самым постоянным.

— Что ты тут делаешь?

Эзар закрывает за собой дверь и делает несколько шагов вперед. Его взгляд скользит по моему платью и поднимается к лицу, но, к моему удивлению, в нем нет того высокомерия, с которым он смотрел на меня раньше.

— Пришел на самый важный день в твоей жизни, Селина, — отвечает он без улыбки, но и без прежней холодной отстраненности. — День, когда ты окончательно выбираешь остаться среди людей. Я не мог пропустить это.

Я отворачиваюсь к зеркалу, проводя ладонью по гладкой ткани на талии, лишь бы занять руки. В груди поднимается слишком многое сразу. Обида. Усталость. Старая привязанность, от которой я годами пыталась отучить себя, а она все равно жива, как бы мне это не нравилось. Потому что от правды никуда не деться: Эзар был рядом, когда не стало никого. Пусть неправильный. Пусть жесткий. Пусть не тот, каким я хотела бы его помнить. Но именно он поднимал меня после смерти родителей и делал это своим единственным возможным способом.

— И что теперь, Эзар. Ты пришел посмотреть, как я стою в платье и делаю вид, что у меня обычная человеческая жизнь? Или хочешь сказать, что гордишься мной, как это делают отцы в таких случаях?

Последние слова выходят резче, чем я планировала, но я не жалею о них. Они давно сидели во мне. Он слышит это, конечно, слишком хорошо, и на миг его лицо в отражении зеркала становится пустым.

— Я не имею права говорить с тобой так, будто ничего не испортил, — отвечает он после короткой паузы. — И не стану делать вид, что был тем, кем должен был быть для тебя. Но я пришел потому, что это и правда важный день. И потому, что, как бы ты ко мне ни относилась сейчас, часть тебя выросла у меня на глазах.

От его слов в горле вдруг становится тесно.

— Ты воспитывал меня, — говорю уже тише, оборачиваясь к нему всем телом. — Как умел. Как считал правильным. И в этом было слишком много твоей воли и слишком мало того, что мне было нужно. Я долго думала, что вообще ничего от тебя не получила, кроме навязанного долга и привычки терпеть боль молча.

Эзар слушает, не перебивая, и я вдруг ясно вижу, что ему тяжело слышать это. Он медленно подходит на шаг, оставляя между нами достаточно расстояния, и в этом тоже есть какая-то непривычная для него осторожность.

— Я не знал, как быть для тебя кем-то другим, — говорит он. — После потери Эларии и Каэля я думал только о том, как сделать так, чтобы ты выжила в этом мире. Чтобы никто не увидел в тебе слабость, в которую можно вцепиться. Я выбрал для этого худший из возможных способов, если говорить о ребенке.

При имени матери и отца я невольно закрываю глаза, и память тут же возвращает меня в тот день, когда меня, будучи девятилетней эридой, впервые привели к Верховному в Обитель. Эзар стоял у окна, глядя на озеро с дрейфующими льдинами, потом обернулся, посмотрев на меня тем своим тяжелым, взрослым взглядом и сказал, что моих родителей больше нет, и теперь он будет отвечать за меня.

Я снова смотрю на него и вдруг понимаю, что уже давно хочу спросить об одном, просто раньше мне казалось, что ответ ничего не изменит. Сейчас почему-то кажется иначе.

— Это совпадение? — спрашиваю я, не отводя от него взгляда. — То, что мою мать звали так же, как твою сестру?

Эзар замирает. Совсем ненадолго, но мне хватает и этого короткого молчания, чтобы понять, что нет.

— Нет, не совпадение. Твоя бабушка, Лиавель, уже носила под сердцем твою мать, когда во время вылазки в лес погиб твой дед. А когда девочка родилась, имя ей дал я. Как Верховный. И назвал ее Эларией.

Я молчу, и внутри у меня вдруг медленно складывается новая, странная мысль. Тот холодный эрид, которого я знала всю жизнь, будучи Верховным, подчинившим себе целый Луциор, не смог отпустить свою сестру. Эзар носил ее имя в себе как боль, и однажды отдал это имя моей матери, будто пытался не дать ему исчезнуть вместе с сестрой. От этого мне вдруг становится тяжело совсем по-другому, потому что за всей его властью и привычкой ломать других все это время жило что-то не зажившее и очень трогательное в своей утрате. И я вдруг понимаю, что ни разу не пыталась узнать Эзара по-настоящему. Ни разу не спрашивала, что в нем жило все это время. Раньше меня это не волновало. И тут во мне поднимается другая мысль, от которой становится почти страшно. Всю жизнь нам говорили, что мы холодные, потому что наши сердца не бьются. Что мы не такие, как люди, именно поэтому. Но, глядя на Эзара сейчас, я вдруг думаю: а что, если наша эмоциональная холодность не связана с сердцем? Что, если все это время виноваты были мы сами. Мы так долго глушили в себе чувства, так упорно давили их, прятали, высмеивали, считали слабостью, что в какой-то момент сами поверили, что ничего и не осталось. Будто холод внутри — наша природа, а не то, что мы годами в себе выращивали, лишь бы не терпеть боль, которую всегда несут за собой чувства.

От этой мысли в груди поднимается такая тоска, что я на миг перестаю понимать, как вообще стою на месте. Мне хочется подойти к Эзару и просто обнять его. Я не знаю, позволил бы он это или нет. Но в следующую секунду он, будто поняв все по моему лицу, делает шаг и обнимает меня первым. Его руки крепко сжимаются вокруг меня и вдруг я чувствую то, чего никогда прежде в нем не было. Живое, настоящее тепло его тела, и под ним — сердце. Оно бьется тихо и ровно, но я слышу его слишком ясно, уткнувшись щекой ему в грудь.

Я медленно отстраняюсь, поднимая на него взгляд, и теперь уже не могу сдержать слабую улыбку.

— Значит, ты пришел, чтобы сопроводить меня к алтарю?

— Ты всегда была сообразительной, Селина. Но нет. Не только ради этого.

Эзар еще несколько секунд смотрит на меня, потом опускает руки и отступает ровно настолько, чтобы снова видеть мое лицо целиком.

— Я долго думал, — говорит он, растягивая слова. — Изучал. Перебирал все, что знаю о нашей природе, о связях, о том, как они ложатся на эридов и чем держатся. И, кажется, я понял, как можно избавить тебя от Мирель.

— Как?

Эзар опускает взгляд на мои руки, потом снова смотрит в лицо.

— Такая связь не всегда рвется силой, Селина. Иногда ее вытесняет другая. Более глубокая и крепкая. Более древняя по своей природе. Та, что ложится на саму основу существа и уже не оставляет места ничему чужому.

Я смотрю на него, и ответ приходит раньше, чем я успеваю его обдумать.

— Обряд слияния.

Эзар коротко кивает.

— Да. Именно поэтому я и говорю о нем сейчас. Связь с Мирель держится в тебе просто как след ее силы. Выжигать ее грубо опасно. Рвать насильно еще хуже. Но если на ее месте возникнет связь сильнее, древнее и полнее, она может вытеснить эту нить, лишить ее опоры.

— Может…

— Может, — повторяет он спокойно. — Я не стану врать тебе и говорить, что это гарантия. Но это единственный путь, который я знаю.

Я всматриваюсь в его лицо, пытаясь понять, когда именно он начал думать об этом, как давно пришел к этой мысли и сколько раз уже прокрутил ее про себя, прежде чем решился сказать мне вслух именно сегодня.

— А ты… и Ривен? Вам тоже нужно пройти обряд, чтобы не умереть вместе с Мирель?

На последних словах голос сам становится тише. Мне не нравится даже произносить это вслух. Эзар смотрит на меня, а потом в его лице появляется короткая усмешка, от которой у меня внутри что-то странно сопротивляется. Потому что я не привыкла видеть его таким.

— Неужели ты переживаешь из-за меня, Селина?

— Не начинай. За Ривена я переживаю, — добавляю я уже ровнее, хотя сама понимаю, что это звучит слишком быстро. — И да… за тебя тоже…

— Не на все нужно пускать долгие споры. Я прожил слишком длинную жизнь. Видел, как эридов гнули службой. Видел, как потом нас гнали, как зверей, и как мы, озлобившись, строили уже свой порядок. Видел и то, что бывает, когда кто-то пытается встать выше всего этого и решить, что ему позволено больше, чем другим. И кажется, с меня хватит. Я уже посмотрел на себя со стороны, — он горько усмехается и я понимаю, что он имеет в виду Мирель. — Что касается Ривена, кажется этот упрямый эрид все-таки пошел по твоим стопам.

Я хмурюсь, не сразу понимая, к чему он ведет.

— О чем это ты?

Эзар чуть ведет подбородком в сторону.

— Это ты потом у своей прислуги спроси.

Я невольно перевожу взгляд на Лину. Все это время она очень старательно делала вид, что занята у столика, поправляя уже давно идеально лежащую ленту и перекладывая с места на место шпильки. Но на словах Эзара она резко замирает, а потом слишком поспешно опускает глаза.

Я уже хочу улыбнуться, глядя на нее, но в этот момент Эзар спокойно протягивает мне руку.

— Пойдем, Селина. Не будем заставлять ждать твоего… — на этих слова он запинается.

— Жениха, — добавляю я, улыбнувшись.

Эзар кивает.

— Да. Его. Не будем заставлять ждать твоего жениха.

Я вкладываю пальцы в сгиб его локтя, позволяя Эзару вести меня к двери. У самого выхода я на миг оборачиваюсь, замечая, как Лина быстро опускает голову, пряча улыбку.

За дверью уже ждут. В коридоре тихо, только вдоль стен стоят слуги и стражники, опуская головы, когда мы проходим мимо. Я чувствую на себе взгляды, чувствую, как они скользят по платью, по Эзару рядом со мной, по нашим сцепленным рукам, и понимаю, что для многих этот день уже сам по себе выглядит невозможным. Эзар идет сдержанно, и в его лице снова собирается привычная строгость, но теперь я слишком хорошо знаю, что под ней.

* * *

— Мы собрались здесь, под открытым небом, перед людьми и эридами, перед памятью мертвых и дыханием живых, чтобы засвидетельствовать союз двух судеб, — голос хранителя разносится над садом и между белыми арками. — Сегодня речь идет о выборе, который двое делают, зная цену любви, цену боли и цену жизни. Если ваши сердца готовы произнести это вслух, скажите перед всеми, по какой воле вы стоите здесь.

Я стою рядом с Каином под тонким шатром из светлой ткани, глядя на сад, залитый теплым солнцем, и никак не могу привыкнуть к тому, что этот день действительно пришел. Весна дышит вокруг живым, мягким теплом, яблони у дорожек держат на ветвях последние белые лепестки, ветер ведет по ним едва заметную дрожь, а над дальними клумбами тянется легкий запах роз, вплетенных в арку. У самого прохода сидит Агнес, выпрямившись в своем лучшем бордовом платье, сжимая платок дрожащими пальцами, рядом с ней Рогнар держит привычно ровное лицо, но даже с моего места видно, как он уже в третий раз поправляет манжет, скрывая волнение. Чуть дальше Элария сидит рядом с Адарисом, и у меня каждый раз что-то дрожит внутри, когда я замечаю, как спокойно его ладонь лежит поверх ее пальцев. Теоден расположился возле Эрис и время от времени опускает ладонь на ее округлившийся живот с таким выражением, словно до сих пор сам до конца в это чудо не верит. Ривен стоит сбоку, уже успев распахнуть ворот рубашки так, словно душные церемонии придумали лично против него, и при этом каждые несколько мгновений косится на Лину. Та держит поднос с лентами и кольцами у края ряда, делая вид, что смотрит только на хранителя, а сама, почувствовав на себе взгляд эрида, мгновенно уводит глаза куда-то в цветы. Эзар стоит позади меня, как и положено тому, кто привел меня сюда, и даже в этой спокойной торжественности в нем чувствуется собранная сила.

Я перевожу взгляд на Каина и почти сразу теряю весь остальной сад. На нем темный камзол, расшитый серебром так тонко, что узор живет только в движении света, волосы убраны назад, лицо собранное и спокойное, но в глазах уже плещется то самое чувство, которое он давно перестал от меня прятать. Он держится прямо, как всегда держится перед людьми, и только пальцы, лежащие поверх моих, сжимают мою ладонь чуть крепче, выдавая все то, что хранитель пока еще только собирается спросить.

— Я стою здесь по своей воле, — произносит Каин, и сад становится тише еще на одно дыхание. — И по своей любви к Селине Эйвен.

Хранитель кивает и переводит взгляд на меня.

— Я стою здесь по своей воле, — отвечаю я. — И по своей любви к Каину Эрдану.

Ветер мягко играет белыми лентами на арке. Хранитель опускает ладони на раскрытую книгу, лежащую перед ним на низком каменном постаменте.

— Тогда говорите. Сегодня ваши клятвы станут вашим домом, и каждый, кто стоит здесь, услышит, из чего вы его строите.

Каин берет обе мои руки в свои и на несколько мгновений просто смотрит так пристально, что у меня в груди поднимается знакомая, теплая дрожь. Он словно хочет сказать все сразу, но бережет слова, как бережет клинок перед решающим ударом.

— Селина, — произносит он мягко. — Я клянусь, что отныне каждый мой день идет рядом с твоим днем, каждое мое решение учитывает тебя, каждое мое возвращение ведет к тебе, и даже среди власти, войны и долга я всегда узнаю ту единственную тишину, в которой есть дом, потому что этой тишиной для меня стала ты. Я клянусь держать тебя рядом, как равную мне силу, как женщину, чью волю я чту, чью боль принимаю и чью душу берегу с тем же упорством, с каким берегу собственную жизнь. Я клянусь оставаться с тобой в каждом свете и в каждой тьме, в каждом страхе и в каждом счастье. Я люблю тебя, Селина, за то, что рядом с тобой я впервые понял, ради чего человек вообще должен жить, и сегодня я с радостью отдаю тебе свое имя, свою верность, свою судьбу и все, что еще придет после нас.

К концу этих слов в горле у меня уже стоит слишком много всего сразу. Я вижу, как Агнес все-таки утирает глаза, как Эрис улыбается, положив ладонь на живот, как Теоден, не скрываясь, смотрит на Каина с тяжелой братской гордостью, которая у него всегда прячется под иронией. Ривен тихо хмыкает себе под нос, а Лина рядом с ним вдруг промахивается пальцами мимо ленты и вынуждена ловить ее уже у самого края подноса. Ривен тут же подхватывает тонкий конец первым и, подавая ей, лениво шепчет что-то такое, от чего у нее моментально розовеют щеки. Я не слышу слов, но вижу, как она коротко поджимает губы, собираясь ответить колкостью, и потом все-таки прячет улыбку, опуская глаза.

Теперь хранитель смотрит на меня. Я перевожу взгляд на Каина, и весь страх вдруг отступает. Остается только теплое чувство, огромное настолько, что ему уже мало одного сердца.

— Каин, — начинаю я, чувствуя, как ветер касается открытой шеи, а солнце ложится на его лицо, делая его еще роднее. — Я клянусь идти рядом с тобой, как та, кто выбирает тебя снова и снова, каждый день, в радости, в усталости, в ссоре, в нежности, в любом будущем, которое откроется перед нами. Я клянусь беречь твое сердце, слышать его даже сквозь твое молчание, помнить, какой ценой оно дошло до меня, и никогда не обращаться с твоей любовью как с чем-то привычным, потому что для меня она всегда останется чудом, к которому хочется прикасаться бережно и благодарно. Я люблю тебя, Каин, за твою силу и за твою уязвимость, за твою отважность и за твою верность, за твою тишину, в которой мне всегда есть место. И сегодня я отдаю тебе свою руку, свое имя, свою нежность, свою верность и все свое будущее.

Его пальцы на моих руках сжимаются сильнее, и на одно короткое мгновение мне кажется, что он сейчас вообще забудет, что вокруг нас стоят люди. Его взгляд темнеет и я едва удерживаю улыбку, потому что узнаю это выражение слишком хорошо.

Хранитель дает нам несколько секунд тишины, понимая, что после таких слов человеку требуется хотя бы один вдох, чтобы снова почувствовать землю под ногами. Потом он слегка кивает Лине. Та вздрагивает, быстро подходит с подносом, и ровно в этот момент Ривен, сделав шаг в сторону, задевает ее локтем.

— Осторожнее, госпожа служанка, а то уроните королевское счастье прямо мне на сапоги, — тянет он вполголоса, подхватывая качнувшееся кольцо прежде, чем оно успевает скатиться по ткани.

— Если бы вы стояли спокойно хоть одно мгновение, я бы донесла его без помощи великого героя, — шепчет Лина в ответ, не поднимая на него глаз, но голос у нее звучит уже слишком живо для простого раздражения.

— Мне нравится, как ты признаешь мое величие.

— Я вижу только вашу наглость.

— Одно другому часто помогает.

Она забирает кольцо из его пальцев чуть резче, чем нужно, и успевает бросить на него такой взгляд, что Ривен едва заметно улыбается уже совсем по-настоящему. Я ловлю этот короткий обмен, ощущая в груди теплую искру, потому что даже в собственную свадьбу жизнь вокруг меня продолжает двигаться, шутить, краснеть, спотыкаться и именно от этого кажется такой настоящей до боли.

Каин берет первое кольцо. Его ладонь почти не дрожит, но я слишком хорошо знаю его, чтобы видеть, сколько чувств он сейчас удерживает под этой внешней собранностью. Он надевает его мне на палец. Я беру второе, поднимаю взгляд на Каина и надеваю ему на его палец.

Хранитель закрывает книгу и отступает на шаг. Ветер проходит по саду уже сильнее, поднимая лепестки с каменной дорожки.

— Перед всеми, кто собрался здесь, перед небом над вами и перед памятью тех, кто привел вас к этому дню, я признаю ваш союз заключенным. Берегите друг друга так, как клялись сейчас. Идите вместе. Живите вместе. Любите вместе.

Каин больше не ждет ни секунды. Его ладонь ложится мне на затылок, он притягивает меня к себе тем уверенным, жадным движением, и целует так, что мир вокруг на одно мгновение растворяется в тепле его губ. Толпа взрывается голосами, смехом, одобрением, чей-то радостный выкрик перекрывает общий шум, а у меня внутри остается только ясное чувство, наконец-то свободное от бесконечного страха потерять его в следующую же секунду.

Когда Каин отстраняется, я все еще держусь за его плечи, потому что земля под ногами кажется слишком неустойчивой.

— Жена моя, — тихо говорит он, и в этих двух словах столько тепла, что мне хочется улыбаться.

— Муж мой, — отвечаю я, касаясь пальцами его щеки.

Первой к нам подходит Агнес, оттесняя всех с той решительностью, с какой, наверно, когда-то прогоняла дворцовую прислугу от печей.

— Дайте пройти женщине, которая с самого начала знала, что вы оба сведете меня в могилу, а потом все-таки устроите такой день, — ворчит она, уже обнимая меня крепко. — Селина, девочка моя, какая же ты сегодня красавица, у меня прямо сердце прыгает, а ты, упрямый мальчишка, смотри у меня, береги ее так, как только что наобещал, потому что я запомнила каждое слово и в старости прекрасно умею напоминать.

— Я даже не сомневался, — хрипло усмехается Каин, целуя ее в висок.

Элария подходит ко мне с сияющим лицом, обнимает долго, прижимаясь щекой к моей щеке, и я чувствую в этом прикосновении весь наш долгий путь, все потери, все находки, все то, что вообще привело нас к сегодняшнему солнцу. Адарис берет мою руку и склоняет голову с аристократической точностью.

— Береги это счастье, Селина. За такие вещи в любом веке приходится сражаться, и ты уже заслужила право жить в нем.

— Благодарю, — отвечаю я.

Теоден появляется вместе с Эрис, осторожно придерживая ее за спину и локоть, хотя сама она выглядит совершенно довольной жизнью и готовой при нужде толкнуть его локтем.

— Вот теперь уже официально, — произносит Теоден, глядя на Каина с кривой улыбкой. — И раз уж сегодня вокруг столько красивых слов, я скажу просто. Я рад видеть тебя живым, счастливым и наконец-то женатым. А тебя, Селина, я поздравляю с тем, что ты добровольно берешь на себя весьма упрямое создание, с которым иногда проще воевать, чем спорить.

На словах Теодена Эрис выразительно закатывает глаза. Потом она все-таки улыбается, мягко толкая его локтем в бок, и Теоден тут же делает вид, будто это страшный удар, способный свалить даже закаленного воина. Я уже хочу ответить что-нибудь в духе Теодена, но в этот миг мой взгляд сам уходит в сторону Эзара. Он стоит поодаль, с привычно прямой спиной, в светлом весеннем свете, который ложится на его лицо неожиданно мягко. Он подходит последним из близких, и, когда останавливается передо мной, шум сада отступает в сторону.

— Ты прекрасна, Селина, — говорит он спокойно. — И сегодня я впервые смотрю на тебя без тревоги за то, сумеешь ли ты выжить в том мире, который выбрала. Теперь я вижу, что ты в нем живешь. Это куда важнее.

В горле у меня снова становится тесно.

— Каин, — произносит он, поворачиваясь к нему. — Береги ее лучше, чем это получилось у меня.

Каин молча кивает на его слова.

Праздник постепенно распускается вокруг нас. Слуги несут вино и блюда, смех становится свободнее, музыканты у дальних ступеней начинают играть что-то легкое. Каин почти не отпускает мою руку, даже когда к нему по одному подходят лорды, капитаны, люди из города. Он отвечает всем, слушает, кивает, а ладонь на моей спине то и дело напоминает мне, что среди всего этого движения я все равно остаюсь для него самым главным.

Я улыбаюсь очередной пожилой даме, желающей нам долгих лет и спокойного дома, потом перевожу взгляд дальше по саду и вдруг замечаю Рогнара. Он стоит в стороне от остальных, у низкой каменной ограды, за которой цветут лилии. В одной руке у него кубок, к которому он не притрагивается, в другой он держит перчатки, сминая их длинными пальцами.

Я сильнее сжимаю пальцы Каина, привлекая его внимание. Он сразу поворачивается ко мне, оборвав очередное поздравление.

— Я сейчас вернусь, — говорю я, кивнув в сторону Рогнара.

Каин бросает короткий взгляд туда, куда я смотрю, и сразу все понимает.

— Иди, — произносит он негромко, проводя пальцами по моей спине напоследок. — Я буду здесь.

Я отхожу от него, и вместе с несколькими шагами ко мне возвращается странное волнение, которое бывает перед разговором, слишком долго откладывавшимся.

Рогнар замечает меня, хотя делает вид, что нет. Я вижу, как у него на миг дергается скула, как он переводит взгляд на лилии, на чашу в своих руках, куда угодно, только не на меня.

— Ты все-таки пришел, — говорю я, остановившись рядом с ним у ограды.

— Агнес настаивала. Да и… не мог же я отказать самому королю.

Я невольно улыбаюсь, услышав это неловкое, неуклюжее оправдание, за которым слишком ясно видно, что дело вовсе не только в Агнес и не в короле. Рогнар замечает мою улыбку и сразу морщится, жалея, что вообще открыл рот.

— Не смотри так, — бурчит он. — Я и без того чувствую себя здесь нелепо.

— А ведь ты был прав тогда. В охотничьем доме.

Он резко переводит на меня взгляд. Лицо у него на миг становится закрытым, почти жестким, словно я одним движением толкнула дверь, которую он старательно держал запертой. Я вижу, как ему неприятно даже само прикосновение к тем временам, как в глазах мелькает усталое раздражение на прошлое, к которому он не хочет возвращаться.

— О каких именно словах ты сейчас говоришь? — спрашивает он после короткой заминки.

— О том, что в каждой легенде есть зерно истины, — произношу я спокойно. — Что сказки не вымысел. Они просто искаженная правда о том, что было когда-то на самом деле.

На этих словах он устало усмехается. На его морщинистом лице проступает усталость человека, который слишком долго строил свою жизнь на одной версии мира, а потом увидел, как она осыпается у него в руках.

— Я вкладывал тогда в эту фразу совсем другой смысл, — отвечает он, проводя большим пальцем по краю кубка. — И вся правда в том, что все, о чем я думал, оказалось ложью. Выдумкой одной эриды, которая хотела спасти своего брата.

Я поворачиваю голову, глядя в ту сторону, где среди гостей стоит Эзар. Он сейчас говорит с кем-то из старших лордов.

— Тот самый брат сейчас стоит вон там, — говорю я, кивая на него.

Рогнар прослеживает мой взгляд. Несколько секунд смотрит молча, прищурившись, потом тяжело выдыхает через нос.

— Я уже ничему не удивляюсь, — произносит он сухо. — После всего, что видел за последний год, меня, пожалуй, перестанет удивлять только моя собственная смерть. Да и то не факт.

Я тихо усмехаюсь, а он, заметив это, качает головой с таким видом, будто не понимает, как вообще дошел до жизни, в которой стоит на королевской свадьбе и обсуждает древние легенды как семейные сплетни.

— И все же, — говорю я, поворачиваясь к нему всем телом, — это не делает твои слова тогда менее верными. Просто правда оказалась не той, какую ты искал.

Рогнар смотрит на меня дольше обычного, потом медленно кивает, признавая это неохотно, но уже без желания спорить.

— Да, — отвечает он наконец. — Пожалуй, в этом ты права. Легенды просто оставляют людям удобную часть правды и прячут ту, которую тем не хочется видеть.

Он замолкает, и я чувствую, что именно сейчас могу сказать остальное, то главное, ради чего вообще подошла сюда.

— Я прощаю тебя, Рогнар.

Он замирает.

— Селина, — начинает он хрипло, потом сразу умолкает.

Я мягко качаю головой.

— Нет. Сейчас не перебивай меня. Ты уже просил у меня прощения, и тогда я еще не готова была простить тебя. Я верю в твое раскаяние. Вижу, что ты делаешь все, чтобы исправить ошибки прошлого. Вижу, что ты не прячешься от того, кем был и не оправдываешь себя. И мне больше не хочется нести этот груз между нами.

Он отводит взгляд, и я вижу, как ему тяжело это слушать.

Я делаю короткий вдох.

— Моих родителей не вернуть, — произношу я тише, и на этих словах голос все-таки чуть дрожит. — Тот плен тоже не исчезнет. Ничего из этого нельзя отменить, как будто оно было страшным сном. Но если я буду держаться только за это, то позволю прошлому и дальше отравлять все, что есть сейчас. А я больше не хочу жить так. Не хочу смотреть на тебя и видеть только то чудовище, которым ты был для меня когда-то, если сама уже знаю, что ты давно не только оно.

— Селина… — повторяет он уже тише. — Ты даешь мне больше, чем я заслужил.

Я несколько секунд просто стою рядом, потом поднимаю руку и осторожно, почти неловко хлопаю его по плечу. Жест выходит для меня самой непривычным, почти странным, и, кажется, он чувствует это тоже, потому что на миг даже поворачивает ко мне голову с выражением удивления, которое не успевает спрятать.

— Иди отдыхай, — говорю я, уже с мягкой улыбкой. — Ты все-таки на свадьбе, а не на похоронах, Рогнар. И, кажется, Агнес тебя уже заждалась.

На этих словах он наконец смотрит туда, где среди гостей действительно видна Агнес, что-то оживленно объясняющая одному из слуг. В лице Рогнара на миг появляется слабая, усталая усмешка.

— Эта женщина переживет нас всех просто назло, — бурчит он. — И еще успеет раздать каждому по указанию, как именно это следовало делать правильно.

— Значит, тебе лучше не заставлять ее ждать.

Я отступаю на шаг, еще раз коротко взглянув на него, и разворачиваюсь обратно к саду.

Музыка сразу становится громче. Смех, звон бокалов, голоса, движение ткани, свет на листве — все снова подхватывает меня, но теперь внутри уже нет той тяжести, с которой я шла к Рогнару. Я иду по дорожке между столами и цветущими кустами, и мне кажется, что даже воздух стал легче.

Каин замечает меня и отделяется от группы людей еще до того, как я успеваю дойти до него, и сам идет навстречу. Когда он оказывается рядом, его ладонь тут же ложится мне на талию, а взгляд внимательно скользит по моему лицу, слишком хорошо меня читая.

— Ты все-таки ему это сказала.

Я киваю. И теперь, кажется, точно все. Так легко мне никогда не было.

На этих словах его лицо мягко меняется. Что-то теплое, глубокое проходит во взгляде, и он сильнее притягивает меня к себе.

— Тогда это действительно хороший день.

— Замечательный день.

В следующий миг где-то дальше по саду раздается первый, глубокий звук рояля. Он ложится на шум голосов так неожиданно, что разговоры рядом на секунду сами стихают. За роялем сразу мягко вступает виель.

Я поворачиваю голову на звук и сразу нахожу их глазами.

Под открытой аркой у дальнего края сада, где вечерний свет уже ложится мягче и золотистее, за черным роялем сидит Адарис. Рядом с ним стоит Элария с виелью в руках, слегка повернувшись к нему плечом. Ее лицо светится мягким вниманием, смычок идет плавно и уверенно, а музыка между ними звучит не как выступление для гостей, а как что-то слишком личное, случайно ставшее слышным всем.

В груди от этого зрелища разливается тепло.

— Потанцуй со мной.

Я резко смотрю на Каина, и от неожиданности у меня вырывается нервный смешок.

— Это плохая идея.

— Почему?

— Потому что я не танцевала, Каин. Никогда.

Он смотрит на меня секунду, будто ждет, не шучу ли я, а потом на его лице медленно появляется улыбка, в которой нет ни капли насмешки. Только интерес и что-то еще более опасное — удовольствие от того, что теперь у него есть еще одна вещь, которую он может делать со мной первым.

— Никогда? — переспрашивает он.

Я качаю головой, чувствуя, как щеки уже предательски теплеют от одной только мысли о том, что сейчас окажусь у всех на виду и совершенно не буду понимать, куда ставить ноги.

— В Луциоре, знаешь ли, не было привычки устраивать балы, — говорю я, стараясь звучать сухо, но уже сама слышу, что в голосе слишком много смущения. — А потом как-то не случилось подходящего вечера, чтобы кто-то решил научить меня кружиться под музыку перед толпой людей.

— Тогда тем более. Первый танец у тебя будет со мной.

Он уже кладет ладонь мне на талию, словно заранее знает, что я все равно не уйду. Я смотрю на него с нарастающим недоверием, в то время как музыка рояля и виели заполняет сад все шире, подталкивая людей к движению.

— Каин, я серьезно, — говорю я тише. — Я не умею. Совсем. Я сейчас наступлю тебе на ноги, запутаюсь в платье и опозорю тебя перед всем Веларроном в день свадьбы.

Он наклоняется ближе.

— Во-первых, ты не способна меня опозорить. Во-вторых, если ты наступишь мне на ногу, я переживу. В-третьих, сегодня ты моя жена, а значит, если кто-то решит смотреть слишком внимательно, это уже будет его проблема, не твоя.

Я не удерживаю улыбки, хотя все еще качаю головой.

— Ты невозможен.

— Да, — соглашается он без малейшего смущения. — И я все еще жду танец.

Я выдыхаю, глядя мимо него туда, где уже несколько пар начинают осторожно двигаться по гладкому камню между столами и цветами. Теоден, конечно, первым тянет Эрис ближе к себе, но та только поднимает брови и явно велит ему даже не мечтать о резких движениях.

Я снова перевожу взгляд на Каина.

Он ждет. Не давит. Не торопит. Просто стоит рядом с этой своей спокойной уверенностью, от которой мне всегда труднее всего сопротивляться.

— Хорошо, — сдаюсь я наконец. — Но потом не жалуйся.

Он берет мою руку в свою, другой ладонью уверенно ведет меня ближе, и в следующий миг я уже стою вплотную к нему. Мои пальцы сначала слишком напряженно цепляются за его плечо, и я сама замечаю, как деревянно держусь.

— Расслабься, — произносит он, крепче сжимая мою талию. — Это не бой.

— Ты бы удивился, как сейчас с этим спорит мое тело.

Он тихо выдыхает что-то похожее на смех, потом двигается первым, медленно и так мягко, что я не замечаю самого начала.

— Смотри на меня, — говорит он. — Не на ноги. Не на гостей. Только на меня.

— Это коварный совет.

— Почему?

— Потому что, если я буду смотреть только на тебя, я вообще забуду, что должна делать.

В этот момент он делает еще один плавный шаг, ведя меня за собой, и я, сама не ожидая, двигаюсь следом. Потом еще раз. И еще. Медленно и без спешки, будто он действительно заранее просчитал, как подстроить свой ритм под мою неуверенность.

Я всматриваюсь в его лицо, стараясь удержаться именно на нем, как он и велел. На линии губ, на спокойном взгляде, на той внимательности, с которой он следит за мной. Музыка рояля под пальцами Адариса становится глубже, а виель Эларии уводит мелодию выше.

— Вот так, — произносит Каин, когда я в очередной раз двигаюсь вместе с ним без ошибки. — Видишь? Ты уже танцуешь.

Я смотрю на спокойную собранность его лица, на ту уверенность, с которой он держит меня, и именно от этого внутри снова поднимается мысль, слишком важная, чтобы отложить ее на потом.

— Каин… я… — начинаю я, чувствуя, как слова цепляются друг за друга от самой их серьезности. — Ты уверен, что хочешь этого?

Он смотрит на меня внимательнее, сразу понимая, что речь уже не о танце.

— Ты об обряде слияния? О том, чтобы слиться с твоей душой, телом и кровью окончательно?

Я едва заметно киваю.

— Да.

— Я даже не сомневаюсь.

— После этого я перестану ощущать других так, как ощущаю сейчас. Я стану полностью зависеть от тебя, пока Рогнар не разберется и пока я не научусь жить собственным имфирионом. Если вообще научусь. Это уже не просто клятва, Каин. Не просто связь, которую можно носить как красивый знак. Это будет очень глубоко. Слишком глубоко. И я не хочу, чтобы ты шел на это, не понимая, что именно выбираешь.

— Тут даже не нужно сомневаться. Если речь идет о том, чтобы разорвать твою связь с Мирель.

— Каин…

— Нет, послушай меня, — произносит он уже тише, но так, что я сразу замолкаю. — Ты говоришь об этом так, будто предлагаешь мне жертву, которую я должен долго обдумывать, взвешивать и, возможно, великодушно принять. Но для меня все гораздо проще. Пока в тебе живет нить, которая ведет к Мирель, ты не свободна. Пока твоя жизнь зависит от ее дыхания, я не смогу считать, что ты в безопасности. И если есть способ вырвать тебя из этого окончательно, я не стану колебаться только потому, что эта связь пройдет через меня.

— Но ты не знаешь, как это изменит тебя, — шепчу я. — Не знаешь, что будет потом. Может быть, ты тоже начнешь чувствовать иначе. Может быть, тебе станет тяжелее. Может быть, ты…

— Может быть, — спокойно перебивает он. — Но я все равно пойду на это. Селина, я уже выбрал тебя однажды там, где цена была выше любой нынешней неопределенности. И выбрал бы снова. Неужели ты правда думаешь, что теперь я начну отступать из-за страха перед тем, что наша связь станет еще теснее?

— Ты говоришь так, будто это совсем тебя не пугает, — шепчу я.

— Меня пугает только мысль, что я мог бы оставить тебя в этой связи еще хоть на один день дольше, чем нужно. Все остальное я переживу.

Я больше ничего не говорю. Только смотрю на мягкий вечерний свет у него на лице, на ту спокойную силу, с которой он держит меня рядом, и понимаю, что мне уже не нужно искать в этом дне никаких особых слов. Все главное давно сказано.

Музыка все еще льется над садом, рояль звучит глубже, виель ведет мелодию тоньше, а вокруг нас смеются, говорят, поднимают кубки. Теоден что-то слишком громко объясняет Алерику, Эрис качает головой, Лина прячет улыбку, когда снова ловит на себе взгляд Ривена.

Я успеваю охватить все это одним взглядом, и в груди становится так полно и тихо, что мне почти трудно дышать.

— Пойдем, — произносит Каин.

Я поднимаю на него глаза.

— Уже?

На его губах появляется та самая улыбка, от которой у меня каждый раз слабеют колени.

— У нас есть не завершенное дело, помнишь?

Я тихо улыбаюсь и вкладываю пальцы в его ладонь.

Мы уходим, не привлекая к себе лишнего внимания, просто медленно выскальзываем из круга света, музыки и голосов. Каин держит меня, будто в этом мире действительно нет ничего естественнее, чем я рядом с ним. И в этот миг я знаю наверняка: ледяной иней больше не властен над моим сердцем. Потому что холод бессилен там, где жива любовь.