Сидя за маленьким столиком у окна и глядя в высокое зеркало, я провожу пальцами по своим все еще припухшим скулам, где синяки уже превратились в бледно-желтые пятна. Волосы мои лежат свободно на плечах, еще влажные после ванны, и я смотрю на свое отражение, пытаясь узнать в нем ту эриду, которой была до той ночи на улице, когда все вокруг превратилось в кровь и чужую волю, заставившую нас с Ривеном бить друг друга до полусмерти. Тело уже почти не болит, только легкая усталость осталась в мышцах, напоминая о каждом ударе.

Прошло уже несколько дней с того вечера, когда все вокруг превратилось в кровавый кошмар. Каин ухаживал за мной все это время, находя минуту между бесконечными разговорами с Теоденом, советниками и теми, кто требовал объяснений его внезапного возвращения и его решений. Я наблюдала, как он входит в спальню усталый, с темными кругами под глазами, как осторожно садится на край кровати, касается моей щеки или поправляет повязки на моих руках, и в каждом его движении сквозила та самая жалость, которую я так отчаянно пыталась ему вернуть, — теперь она была в нем и от этого мне становилось одновременно легче и тяжелее, потому что я знала, какой ценой она вернулась.

Ривен тоже не отходил от меня ни на минуту. Когда Каин был вынужден уходить, он садился в кресло у окна, бросая на меня виноватые взгляды. Мы не говорили ни о произошедшем, ни о тех словах Карда, брошенных специально, чтобы задеть нас обоих. Теперь я знала, какой именно шрам Ривен прячет под повязкой на груди — след имфириона Мирель, такой же, как у меня, а может, и больше, учитывая, что его не просто оживили, но еще и восстановили тело после пробитых болтов и падения.

Несколько раз я пыталась подшутить, напоминая ему о наших тренировках с Орвином в детстве, когда мы оба валялись в песке, а он потом еще полдня ходил с распухшей губой, потому что недооценил мой левый хук. Я говорила Ривену, что тогда он ныл куда больше, чем сейчас, и что Орвин бы, увидев нас обоих с такими лицами, просто велел бы перестать скулить и снова встать в стойку. Иногда у него все-таки дергался уголок рта, и я цеплялась за эту короткую тень усмешки, как за маленькую победу, потому что смотреть, как он сидит рядом, молча давясь виной, было так же тяжело, как терпеть боль в ребрах.

За окном, впрочем, к лучшему ничего не менялось. Эриды не уходили. Решение так и не было озвучено, и Мирель исполняла то, что обещала, будто просто двигала фигуры на доске, заранее зная, что все они в конце концов лягут именно так, как ей нужно. До спальни доносились обрывки разговоров за дверью, крики с улиц, и даже лежа под одеялом, с теплой подушкой под головой и руками Каина на моих запястьях, я чувствовала, как город медленно захлебывается страхом. Где-то на площади люди дрались между собой, где-то у северных ворот трое стражников вдруг перебили друг друга в припадке слепой ярости. После всего, что произошло, я понимала, что никто из людей не станет принимать меня рядом с Каином. Все будут смотреть на меня и видеть в первую очередь весь этот ужас, сотворенный руками эридов.

Дверь тихо открывается, и в зеркале я вижу, как входит Каин. На нем темный камзол, отлично сидящий по фигуре, подчеркивающий широкие плечи и сильную грудь. Серебряная вышивка в виде тонких драконьих чешуек едва заметно поблескивает при свете свечей, делая одежду одновременно строгой и королевской.

Каин закрывает дверь за собой и подходит ближе, останавливаясь позади меня. Его взгляд в зеркале встречается с моим, теплый и внимательный, несмотря на усталость, которая все еще лежит тенью под глазами. Он кладет руки мне на плечи, слегка сжимая, и от этого простого прикосновения внутри становится чуть легче.

— Ты выглядишь прекрасно, — говорит он, проводя большим пальцем по моей ключице.

Я усмехаюсь уголком рта, глядя на бледные следы от ударов, которые все еще проступают под кожей, и качаю головой.

— Кажется, люди говорят, что шрамы украшают мужчин, а не женщин.

— Для меня ты всегда будешь прекрасна, Селина, — отвечает он, наклоняясь и целуя меня в висок. — Но впредь я не позволю, чтобы подобное произошло снова.

— Ты действительно думаешь, что это хорошая идея? Чтобы я пошла с тобой на совет?

Я слишком хорошо представляю этот совет. Валден. Военные. Лорды. Люди, которые видели, что творили эриды в городе. Люди, для которых я навсегда останусь одной из них.

— Да, так нужно. Но прежде чем мы туда пойдем, я хочу сказать тебе кое-что важное.

Я поворачиваюсь к нему, когда Каин опускается передо мной на одно колено, чтобы мы были на одном уровне. Это простое движение сразу сбивает во мне часть тревоги.

Он делает небольшую паузу, сжимая мои ладони в своих.

— Спокойно там точно не будет. Будет трудно, Селина. На тебя будут смотреть. Совет тебя не примет сразу. Часть знати будет бояться тебя. Часть будет ненавидеть. Кто-то станет терпеть молча. Кто-то попытается задеть. Придворная жизнь сама по себе тяжелая, а для тебя она будет еще тяжелее, потому что ты чужая для них. И я понимаю, если ты не захочешь этого. Если решишь, что лучше остаться в стороне, подальше от всего этого шума и давления.

Он замолкает, поднимая мою руку к своим губам и целует костяшки пальцев не отрывая от меня взгляда, в котором светится глубокая, искренняя нежность.

— Я хочу, чтобы ты знала, — продолжает он, — что я готов пройти через все это вместе с тобой. Я буду держать тебя за руку перед всеми, кто будет смотреть на нас с осуждением и сам поставлю на место каждого, кто посмеет причинить тебе боль и задеть словом.

— Каин…

— Я люблю тебя, Селина, — добавляет он уже мягче. — Люблю всем сердцем и всей душой. Люблю так, как не любил никогда и никого в своей жизни. И именно поэтому я говорю тебе все это сейчас. Я готов отпустить тебя, если эта жизнь окажется слишком тяжелой для тебя. Я обеспечу тебя всем необходимым, дам свободу и полную защиту, если ты не захочешь такой жизни рядом со мной. Я не стану держать тебя силой, если ты выберешь уйти. Потому что твое счастье и твое спокойствие для меня важнее всего. Даже важнее того, чтобы ты была рядом.

Он переводит дыхание, а я уже почти не дышу, чувствуя, как от его слов дрожат пальцы.

— Я хочу, чтобы ты была рядом и стала частью моей жизни. Но если ты посмотришь на все это и поймешь, что такая жизнь тебе не нужна, я приму это. Мне будет тяжело. Очень. Но я приму. Потому что я хочу тебя рядом по своей воле, а не рядом любой ценой.

— Каин… ты делаешь мне предложение?

— Да.

У меня сбивается дыхание, когда я вижу, как Каин достает из внутреннего кармана небольшую коробочку, раскрывает ее и протягивает мне. Внутри лежит кольцо из белого золота. Оно тонкое, очень изящное, с теплым светлым камнем в центре. По ободу идет аккуратный узор, как тонкие переплетенные ветви, и все сделано так красиво и так спокойно, без лишней вычурности, что я на секунду просто смотрю и не в силах отвести глаз.

— Я прошу тебя стать моей женой, Селина. Стать моей королевой. Я не обещаю тебе легкости, но обещаю, что никогда не оставлю тебя одну.

Я уже улыбаюсь, поднимая на него взгляд.

— Ты правда думаешь, что после всего я могу выбрать что-то другое?

У него на лице впервые за весь разговор появляется теплая улыбка.

Я протягиваю ему руку.

— Да, Каин. Да. Я хочу этого. Хочу быть рядом с тобой. Даже если будет трудно. Я все равно хочу быть там, где ты.

Он осторожно надевает кольцо мне на палец, потом берет мое лицо в ладони, притягивая ближе. Поцелуй выходит глубоким и нежным, он целует медленно, слегка приоткрывая губы и проводя большим пальцем по моей щеке. Я отвечаю ему, обнимая его за шею и притягивая к себе. Когда мы наконец отстраняемся, Каин выдыхает, проводя рукой по моим волосам, и смотрит мне прямо в глаза.

— Сегодня произойдет слишком многое. Больше, чем тебе понравится. Больше, чем мне хотелось бы взваливать на тебя в один день. И что бы ни происходило, — уверенно произносит он, не отпуская моей руки, — мы пройдем через это. Вместе.

Каин поднимается с колена и протягивает мне руку, помогая подняться. Мы выходим из комнаты, крепко держась за руки. Впереди уже ждет зал совета, и мы идем туда вместе, плечом к плечу, готовые встретить все, что нас там ждет.

* * *

Когда мы приближаемся к высоким двустворчатым дверям зала совета, стражники молча распахивают их перед нами. Я делаю глубокий вдох, входя внутрь вместе с Каином, крепче сжимая его ладонь. Знакомый просторный зал открывается перед нами. Высокий потолок украшен резными драконами дома Эрданов, которые парят в полумраке, раскинув крылья. В центре стоит длинный массивный стол, за которым уже собрались все в ожидании нас.

Валден стоит у стола, перебирая бумаги и хмурясь над ними. Рядом расположилась Рояна, выпрямив спину и сжав губы в тонкую линию. Теоден стоит у окна, скрестив руки на груди, а в углу, в стороне, молча наблюдает Ривен, прислонившись плечом к стене. Алерик сидит ближе к середине стола, сложив руки на груди и глядя на нас с привычной настороженностью. Нейвард занимает место напротив, с тем же строгим выражением лица, не отрываясь от своих записей. Несколько других лордов и советников заполняют оставшиеся стулья, переговариваясь вполголоса. Эрис среди них нет. Теоден тайно отправил ее в тихий городок у самого края леса, где у него стоит небольшой дом. Там за ней присматривают верные люди, держа подальше от всей этой военной суеты и постоянной угрозы, которую несет Мирель.

Каин ведет меня к столу, помогает мне сесть, а потом садится сам, все еще держа мою ладонь под столом. Он выпрямляет спину, лицо становится строгим и королевским, но в глазах, когда он бросает на меня короткий взгляд, все еще теплится та самая нежность.

— Начнем, — Валден убирает бумаги в сторону и опускается на свой стул. — Вопрос о власти закрывается сегодня и окончательно. Для начала следует обсудить, чтобы ни у кого не осталось вопросов о произошедшем с Каином Эрданом и Теоденом Остраном. Слишком много слухов ходит по дворцу и по городу. Людям нужно объяснение.

— Теоден Остран не действовал против короны, — отвечает Каин, глядя на брата. — Он принял регентство в трудное время, когда считал меня погибшим, и держал государство в своих руках, как мог. Казнь, которая едва не состоялась, была ошибкой, и я не оставлю это без внимания.

— Совет хочет ясности, — подтянутый мужчина с медными волосами, часть которых убрана в очень тонкую косичку, переводит взгляд на Каина. Его светлые глаза смотрят цепко и холодно. — Что послужило причиной того, что Теоден Остран был объявлен изменником? Почему решение о казни было вынесено, а теперь признается недействительным?

Каин смотрит на него спокойно.

— Потому что оно было вынесено мной в состоянии, которое уже само по себе делает ту казнь политически и нравственно неприемлемой.

— О каком состоянии вы говорите, Ваше Величество? Совет должен понимать, что именно делает приговор недействительным, — вмешивается в разговор женщина с ровной светлой стрижкой до плеч. Она слегка подается вперед, опираясь локтями о стол, и смотрит на Каина внимательно, прищурив глаза.

— О состоянии, в котором человек перестает быть полностью хозяином собственных решений, Лисария. Мной управляли извне.

По залу проходит резкий шорох. Лисария замирает, приподняв брови, явно переваривая услышанное. Валден хмурится, переглядываясь с Нейвардом. Теоден у окна коротко выдыхает, а Ривен в углу выпрямляется, скрестив руки на груди.

— Вы хотите сказать, что на вас было оказано воздействие?

— Да.

— Эридой? — спрашивает колючий голос из другого конца зала.

— Да. Эридой.

И именно в этот момент большинство взглядов, будто ведомых одной и той же мыслью, резко поворачиваются ко мне.

Каин замечает это мгновенно.

— И прежде чем кто-то в этом зале сделает поспешный вывод, — произносит он уже жестче, — Селина Эйвен не имеет к этому никакого отношения.

Валден резко поворачивается ко мне и замирает, прищуриваясь. Он смотрит на меня, перебирая в памяти то самое лицо, которое стояло здесь больше года назад и только теперь узнает в нем меня.

— Селина Эйвен? — переспрашивает он с явным удивлением. — Не та ли это Селина Эйвен, которая по приказу своего Верховного обезмолвила нашего прежнего короля Родена? Та, которую вы сами, Ваше Величество, заперли в темнице, где она должна была умереть от ледяного голода за убийство вашего отца?

— Да, это она, — невозмутимо отвечает Каин. — А еще это та эрида, которая встала против своего народа, когда Терион шел на Веларрон. Она предала своего Верховного, пошла против собственных сородичей, рисковала жизнью и помогала нам в войне, в которой у нее было куда больше причин ненавидеть этот город, чем защищать его.

По залу прокатывается резкий шум. Несколько советников переглядываются, и я начинаю отчетливо слышать их приглушенные, полные возмущения переговоры.

— Возмутительно… — шипит один лорд, наклоняясь к соседу. — Эрида за королевским столом!

— Как он может делать ее своей невестой? — доносится слева, голос дрожит от негодования.

— Эрида… — повторяет кто-то третий, почти выплевывая слово. — После всего, что они натворили с нашими людьми…

— Довольно! — жесткий голос Каина мгновенно перекрывает весь гул в зале и все разговоры обрываются на полуслове.

Каин медленно поднимается из-за стола, не выпуская моей ладони до последнего, а потом кладет обе руки на столешницу, слегка подавшись вперед. Его взгляд спокойно проходит по лицам советников.

— Слушайте внимательно и запоминайте с первого раза, потому что я не стану повторять это дважды. Селина Эйвен сидит за этим столом не по вашей милости, и не потому, что я ослеплен чувствами, как вам удобно шептаться по углам. Она здесь потому, что я сам дал ей это место рядом с собой, и любой, кто решит унизить ее словом, взглядом или намеком, унижает не только женщину, которую я выбрал, но и мою волю.

Каин замолкает на секунду, потом отталкивается от стола и начинает медленно ходить по залу. Он идет вдоль длинной стороны стола, обходя его по кругу, и каждый раз, когда он проходит мимо кого-то из советников, те невольно выпрямляются.

— И чтобы здесь не осталось ни малейшей неясности, я скажу совсем прямо. Тот, кто захочет добраться до Селины, должен будет сначала пройти через меня, а это путь, который я не советую выбирать никому из сидящих в этом зале, если вам дороги ваши титулы, ваши дома и сама возможность дожить до следующего рассвета.

Каин обводит зал взглядом, заранее видя, как у нескольких лордов уже напрягаются лица.

— Прежде чем самые отчаянные из вас решат возмущаться громче остальных, услышьте еще одну вещь. Селина Эйвен стала жертвой во всей этой ситуации не меньше, чем Роден.

— О чем вы говорите, Ваше Величество? — спрашивает Нейвард. — Что это значит?

— Роден Эрдан, мой отец, в годы болезни королевы Иссель велел начать тайные поиски средства, связанного с эридами. Эти поиски зашли дальше, чем кто-либо имел право позволить. Были пленения. Были опыты. Были смерти.

— Это слишком серьезное обвинение, — вставляет Валден, явно недовольный словами Каина. — Особенно в адрес мертвого короля, который уже не может ни ответить, ни защитить свое имя. И особенно из ваших уст, Ваше Величество.

Каин кивает, будто именно этого и ждал.

— Поэтому я не предлагаю вам верить мне на слово.

Он делает короткий жест рукой в сторону дверей. Стражники сразу распахивают тяжелые створки. Я напрягаюсь всем телом, увидев Рогнара Мара, который несет в руках толстую пачку бумаг, перевязанных темной лентой.

По залу проходит новый ропот.

— Кто это?..

— Это же…

— Рогнар Мар?

Валден резко выпрямляется.

— Вы привели в совет изгнанного придворного алхимика? — спрашивает он холодно.

— Я привел человека, который исполнял королевские приказы во время службы моему отцу и вел записи, — отвечает Каин, возвращаясь на свое место и опускаясь на трон. — И человека, у которого сохранились бумаги, по которым можно сопоставить его опыты с распоряжениями Родена. Рогнар. Говори.

Алхимик останавливается посреди зала, сжимая в руках перевязанную лентой пачку бумаг.

— По приказу короля Родена Эрдана, — произносит он сухо, обводя взглядом советников — в годы болезни королевы Иссель была начата охота на эридов в лесах Веларрона и на приграничных дорогах. Приказ передавался через королевскую стражу и лесные дозоры. Брали тех, кого удавалось выследить. Моей задачей было выяснить, существует ли у эридов свойство, способное исцелить королеву, и при каких условиях его можно вызвать.

— Вы хотите сказать, — перебивает его Валден, и впервые за весь разговор его безупречно выверенный тон дает трещину, — что король посылал людей в лес ловить эридов, как зверей?

— Именно это я и хочу сказать. Вначале короля интересовали пределы допустимого. Потом состояние королевы ухудшилось, и в его распоряжениях осталось только одно требование — найти средство.

— Это ложь! — резко бросает сухощавый мужчина с прилизанными светлыми волосами. — Роден искал средство для королевы, а не устраивал бойню.

— Искал средство, лорд Сальери. А когда поиски зашли слишком далеко, уже не остановил их.

Рогнар начинает развязывать темную ленту на пачке бумаг и вытаскивает первый лист.

— Главная цель была одна: получить слезу эриды, — говорит он, поднимая лист выше и проводя сухим пальцем по выцветшим строкам. — Когда стало ясно, что обычные способы ничего не дают, я начал расширять круг методов. Королю я приносил отчеты. Не все в них называлось своими именами. Не все описывалось так, как происходило на самом деле. Но он видел достаточно, чтобы понять, что дело давно вышло за пределы дозволенного. И все же не остановил меня.

— Вы можете это доказать? — резко бросает тот же лорд Сальери, все еще смотря на Рогнара с открытым недоверием, прищурив глаза.

— Могу, — отвечает алхимик, встряхивая один из документов, отделяя его от остальных, после чего кладет его на край стола. — Не признанием короля, если вы ждете именно его. Роден не был дураком и не писал на бумаге: «я велю пытать эридов». Но у меня сохранились мои рабочие тетради, рапорты дозоров о доставке пленников, ведомости нижних камер, и дворцовые записи о снабжении лаборатории. По отдельности это просто сухие бумаги. Вместе они складываются в цепь, из которой нельзя вынуть ни одного звена.

Рогнар вытягивает еще несколько листов, раскладывая их один за другим с раздражающей аккуратностью.

— Вот рапорт лесного дозора о поимке двух эридов севернее Старой переправы. Вот запись о передаче пленников в нижние камеры. Вот расходная ведомость на цепи, успокоительные смеси и охрану в ту же неделю. Вот мой отчет, поданный через дворцовую канцелярию, с пометкой о личном ознакомлении. Король не описывал грязную работу своими словами. Он утверждал движение людей, денег, охраны и времени. Для человека у власти этого более чем достаточно.

По залу проходит тяжелый ропот. Несколько человек тянутся к бумагам, кто-то мрачнеет, кто-то отводит глаза, но спор уже звучит не так уверенно, как раньше.

Один из младших советников — молодой, вытянутый мужчина с аккуратной темной бородкой и в скромном сером камзоле вдруг встает, наклоняясь над столом и внимательно разглядывает разложенные листы. Его пальцы слегка дрожат, когда он переворачивает один из документов.

— Вы сейчас говорите так… — произносит он растерянно, поднимая взгляд на Рогнара, а потом на Каина, — будто весь двор годами жил поверх этого и никто ничего не знал.

— Многие и не знали, — равнодушно отвечает Рогнар. — Такими делами короли редко делятся за обедом.

— И кого именно доставляли? — спрашивает Валден, когда один из листов наконец доходит до него. — Есть ли в этих бумагах имена?

— Есть. Но не у всех.

Рогнар переворачивает несколько страниц, перебирая их длинными сухими пальцами, потом вытаскивает одну и задерживает на ней взгляд дольше, чем на прочих.

— У части пленных имена установить не удалось. Но те, кого держали дольше, кто представлял для меня особый интерес, в записях отмечены подробнее.

— Имена. Назовите их, — требует Валден.

Алхимик кивает, будто ожидал именно этого, и вытаскивает еще один лист.

— Среди доставленных были Элария и Каэль Эйвен.

Я вздрагиваю так резко, что кольцо, зажатое в пальцах, больно врезается в кожу. На секунду мне кажется, что пол подо мной уходит вниз, а воздух становится тяжелым и холодным. Каин замечает это, накрывая мои пальцы своей широкой ладонью.

— Селина? Что с тобой?

Я не могу открыть рот. Боюсь, что если скажу хоть слово, голос сорвется, а вместе с ним вырвутся все те годы, когда я запрещала себе даже думать об этих именах. Поэтому я просто качаю головой, крепче сжимая его руку.

Рогнар продолжает, не замечая или не желая замечать, что именно сделал этими двумя словами.

— В записях отмечено, что оба представляли особый интерес из-за выраженной связи друг с другом и необычной реакции на разделение, — говорит он, проводя ногтем по краю листа. — С ними я работал дольше, чем с большинством. Результата они не дали.

— Что значит — не дали? — спрашивает Валден, откладывая бумаги так, будто они вдруг начали жечь ему пальцы.

Рогнар переводит на него взгляд.

— Это значит, что подопытная не дала слезы даже после того, как на ее глазах был казнен ее соплеменник.

Меня будто ударяют под ребра изнутри.

Я резко втягиваю воздух, и в ту же секунду все вокруг проваливается куда-то дальше. Зал, тяжелый стол, голоса советников, свет свечей — все это отступает, глохнет, становится чем-то далеким, а передо мной остается только одна страшная, невозможная картина. Мать. Отец. Она смотрит. Его убивают у нее на глазах.

Нет…

Я стискиваю пальцы так сильно, что кольцо врезается мне в ладонь острым краем, но даже эта боль не помогает удержаться внутри собственного тела. Сердце в груди дергается, рвется, мечется, пытаясь выломать себе дорогу наружу. Я не слышу, как кто-то в зале что-то говорит. Не слышу даже собственного дыхания, только этот бешеный, мучительный стук под грудиной, от которого хочется согнуться пополам и зажать грудь руками, лишь бы оно замолчало. На секунду мне кажется, что если я сейчас не встану, не выйду, не исчезну отсюда, здесь снова кто-то умрет.

— Селина?

Я медленно поворачиваю голову на голос и вижу Каина, потом мой взгляд уходит вниз и я вижу, как он крепко держит меня за руку, переплетая мои пальцы со своими, пытаясь этим простым теплом вытянуть меня обратно из той картины, в которую я уже сорвалась.

— Селина? — повторяет он уже настойчивее, не отпуская моей руки.

Я хватаю воздух ртом, пытаясь вдохнуть глубже.

Нет. Только не сейчас. Не здесь. Не снова. Я зажмуриваюсь на миг, приказывая себе молчать, замереть, удержать это в груди, задавить волну, пока она не пошла дальше.

Мама.

Отец.

— Ты знал? — я сглатываю, едва удерживая новый удар сердца в груди. — Знал, что твой отец держал моих родителей?

Каин замирает.

— Твоих родителей? — повторяет он и в голосе его впервые за все это утро звучит настоящее потрясение.

Только теперь Каин по-настоящему понимает, что происходит. До этой минуты он, наверное, вел Рогнара сюда как нужное грязное доказательство того, что Роден зашел слишком далеко, что у эридов были причины ненавидеть его. Он хотел вытащить на свет старое зло и поставить перед советом правду. Но не эту. Не такую. Не ту, в которой эта правда внезапно оборачивается лицами моих родителей.

Каин медленно переводит взгляд на Рогнара, потом снова на меня.

— Селина… — начинает он, но голос у него срывается. — Нет. Я не знал. Не это…

Я оборачиваюсь к Рогнару.

— Как она умерла? — спрашиваю я громко, перекрывая гул голосов советников. — Скажи, Рогнар. Как умерла моя мать?

Алхимик замирает с листом в руках и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, будто только сейчас понял, кто именно сидит перед ним. Сухие пальцы алхимика слегка дрожат, сминая край бумаги, а рот приоткрывается, но он не сразу находит слова.

— Она… погибла, не выдержав действия состава, — отвечает наконец. — После казни Каэля Эйвена я усилил воздействие, рассчитывая вызвать предельный отклик. Ее тело уже было слишком истощено. Поток пошел резко, и она не выдержала.

Рогнар запускает руку в тонкий потемневший конверт, лежащий между листами, и достает оттуда маленький предмет, потом молча кивает одному из младших помощников совета, худому юноше в темном камзоле, стоящему у стены с подносом для бумаг. Тот заметно побледнев, сразу подходит ближе, принимая предмет с раскрытой ладонью и идет ко мне через весь зал слишком медленно, так медленно, что каждый его шаг вбивается мне под ребра. Я уже знаю, что увижу, еще до того, как он останавливается рядом и молча протягивает руку.

Наперсток-кольцо.

Светлое с мелкими углублениями по верху, а по бокам серебро обвивают рельефные розы и тонкие вьющиеся стебли, переплетаясь в изящный узор.

Мамино.

Оно ложится мне на ладонь слишком легко, почти невесомо. Все, что осталось от нее, теперь помещается в моей руке. Я смотрю на него и больше не вижу ни Рогнара, ни советников, ни свечей. Перед глазами только мамины тонкие пальцы, надевающие его перед работой. Она сидящая у окна в нашем доме, склонившаяся над светлой тканью, и игла мелькающая между ее пальцами. Я помню, как этот наперсток мягко поблескивал на ее руке, когда она поправляла край кожаной жилетки, как иногда, задумавшись, касалась им губ, разглядывая стежок.

Еще бы год назад я не отреагировала бы на это так остро. Услышала бы, поняла, запомнила, может быть, даже возненавидела бы Рогнара умом, как ненавидят врага, которого нужно однажды убить, и на этом все. Тогда внутри у меня не было ничего, что могло бы по-настоящему заболеть. Мать и отец были для меня только именами, смутными тенями, которые когда-то существовали до меня и исчезли, не оставив ничего, кроме пробела в прошлом, к которому я давно привыкла.

Но сейчас мне хочется закричать. Хочется вскочить, смести этот стол, вцепиться в лицо Рогнара, вырвать из него каждую недосказанную деталь, за которой он прячет их смерть. Но я не двигаюсь. Только сижу, чувствуя, как кольцо матери режет мне ладонь, и думаю о том, что у меня от нее осталось только это. Маленький кусок металла. След от ее руки. И знание, что она умерла, истощенная, сломанная, но так и не давшая им того, ради чего они держали ее.

Они даже не пришли к тебе там, за Гранью, Селина.

Не искали. Не звали. Не пришли. Ты не была им нужна.

Я пытаюсь вытеснить боль этой мыслью, вдавить ее глубже, прижать, как прижимают ладонью кровоточащее место, надеясь, что так оно перестанет болеть.

И сквозь этот шум я вдруг слышу голос Каина.

— На сегодня достаточно, — произносит он, и голоса советников сразу начинают глохнуть один за другим. — Продолжим совет позже. Рогнар Мар покинет зал немедленно.

Я поднимаю голову. Каин уже стоит. Одной рукой он держит меня за плечо, а второй делает короткий жест стражникам у дверей. Те сразу двигаются, не задавая вопросов. Теоден поворачивает голову к Рогнару с таким лицом, будто лично готов вышвырнуть его из зала и без приказа, а Валден, наоборот, замирает, понимая, что сейчас Каин прерывает совет.

Я резко поднимаю руку, прежде чем стражники успевают подойти к Рогнару вплотную.

— Нет, — останавливаю я их.

Это выходит хрипло, но достаточно громко, чтобы несколько голов сразу повернулись ко мне. Каин переводит на меня взгляд мгновенно. В его лице вспыхивает тревога, уже готовая стать возражением, но я качаю головой раньше, чем он успевает что-то сказать.

— Нет, — повторяю уже ровнее, с усилием выпрямляя спину и убирая дрожь из голоса. — Продолжим. Мы должны закончить то, что начали.

— Селина, — начинает Каин.

— Я хочу продолжить, — говорю я уже тверже.

На несколько секунд в зале повисает напряженная тишина. Каин все еще смотрит на меня, пытаясь понять, держусь я или уже только делаю вид. Потом медленно кивает.

— Хорошо, — произносит он. — Тогда продолжим.

Он остается стоять рядом со мной, положив ладонь на спинку моего кресла, касаясь моих плеч пальцами.

Валден первым возвращает разговор в русло, как человек, который слишком давно сидит в советах, чтобы позволить себе потерять нить из-за чьей-то боли, даже если она только что перевернула весь зал.

— Допустим, — произносит он, складывая перед собой руки. — Совет услышал, и мы готовы признать, что у эридов были причины точить клинки на Веларрон и его короля. Даже если принять это, выходит, что именно Роден первым разжег конфликт между людьми и эридами, который позже обрушился на нас войной, и всем тем, что последовало за ней.

— Здесь вы ошибаетесь, Валден, — сухо парирует Рогнар, проводя пальцами по краю бумаг. — Роден Эрдан не был первым.

— Не первым? Тогда кто же? — резко переспрашивает Рояна.

Рогнар опускает взгляд на бумаги, потом снова поднимает его на зал.

— Дариан Эрдан, — отвечает он. — И, полагаю, всем вам давно пора услышать правду еще об одном короле Веларрона, правившем много лет назад. Правду не из обрывков придворных хроник, не из выгодных легенд о чуде и спасении, а такой, какой она была на самом деле.

Рогнар собирает часть бумаг в стопку, оставляя на столе только несколько верхних листов.

— История будет долгой, — говорит он, обводя взглядом совет. — Так что приготовьтесь слушать. И лучше — молча. Потому что расскажет ее не бумага и не я.

Он делает короткую паузу. В эту паузу вмещается все — недоумение, напряжение, ожидание, тревога.

Потом Рогнар поворачивается к дверям.

— И расскажет ее та, кто пережила все это сама.