Следующие дни тянулись мучительно долго, может, потому что я почти все это время просто ждала. Ждала Рогнара с его готовностью, ждала вестей о Каине, ждала хоть чего-то, что дало бы мне опору и не заставляло каждую минуту думать о худшем. Даже Ривен, находившийся рядом, не мог сделать это ожидание легче. Я радовалась, что он был здесь, радовалась до боли, потому что слишком хорошо помнила, как потеряла его однажды, но даже это не спасало меня от того вязкого чувства в груди, с которым я просыпалась и с которым засыпала, если вообще удавалось уснуть.

Я сидела в доме Агнес, переходя от окна к столу, от стола к двери, потом снова к окну, и уже начинала ненавидеть сам этот круг, потому что в нем не было ничего, кроме тревоги. Калдор находился недалеко, и слухи оттуда долетали быстро. Первая весточка пришла уже в тот же день. Сначала говорили, что какой-то полководец собрал армию и повел ее к столице. Никто толком не понимал, кто именно это был, откуда у него взялись люди и почему на его сторону так быстро начали вставать другие. Одни уверяли, что это кто-то из старых военачальников, решивший воспользоваться смутой. Другие шептались о мятеже. Третьи говорили уже о возвращении законной власти, хотя сами еще не знали, чье имя за этим стоит. Кто-то привез весть, что во главе армии видели самого короля. Мертвого короля, который вдруг оказался не таким уж и мертвым. Имя Каина пошло по дорогам, переходя из дома в дом, из трактира в трактир, из шепота в уверенный разговор. Очень многие хотели видеть на троне именно Каина, и теперь эта надежда, ожившая вместе с ним, расползалась по городам быстрее любого пожара.

Но они еще не знали, в кого превратился этот их король.

Они ждали возвращения Каина, которого помнили. Сильного, правильного, способного взять все в руки и навести порядок. А я, слушая все это, думала только о том, что никто из них не видел его таким, каким вижу его я. Никто не понимает, насколько страшным может стать король, у которого осталась любовь, но исчезла жалость.

Потом пошли уже совсем другие разговоры. Стали говорить, будто Каин вовсе не погиб, и все это время его держали взаперти и правду скрывали намеренно. Что Теоден сместил брата ради власти и занял его место, пока все верили в смерть настоящего короля. Люди слишком легко хватаются за такие истории. В них всегда есть виноватый, которого можно возненавидеть, и есть король, возвращения которого можно ждать как избавления.

Я слушала это и чувствовала только усталость. Потому что Теоден не заслужил такой лжи. Потому что Каин не заслужил такого возвращения. Потому что все снова превратилось в политическую игру, где правду разрывали на куски и носили по улицам уже в том виде, в каком людям было удобно ее проглотить.

И в какой-то момент я поняла, что больше не хочу ничего слышать.

Я хотела знать только одно.

Что Каин жив.

И потому, когда Ривен в очередной раз вернулся с новой вестью, мои ожидания наконец получили хоть какое-то удовлетворение.

— Селина, собирайся, — бросает он прямо с порога, все еще тяжело дыша после быстрой ходьбы. — Рогнар закончил. Он ждет нас.

Я вскакиваю так резко, что стул с глухим стуком отъезжает назад. Столько времени ожидания, столько тревоги, бессонных ночей, и вот теперь все наконец сдвигается с места.

— А Каин? — спрашиваю я сразу. — Что с ним?

Ривен смотрит на меня несколько секунд, понимая, что никакая новость о Рогнаре не будет для меня главной, пока я не услышу это.

— Пока ничего, — выдыхает он, проводя ладонью по затылку. — Ни плохого, ни хорошего. Если бы там что-то случилось, слухи уже бы поползли. Сейчас тихо. Так что не накручивай себя раньше времени. Пока волноваться не о чем.

Я смотрю на него, стараясь уцепиться за эти слова, но внутри все равно ничего не успокаивается. Каина могли схватить и держать взаперти. Могли быстро и потихому убрать, пока разговоры о его возвращении не разрослись по всему Альверонду. Тишина не значит, что все хорошо, но обсуждать это с Ривеном дальше уже нет времени. Я и так слишком долго ждала, чтобы теперь стоять посреди комнаты и разбирать это по косточкам. Рогнар закончил. Значит, нужно ехать.

•✦•

Ривен стоит у окна, опершись плечом о раму, и следит за алхимиком, готовый в любую секунду вцепиться ему в горло. Лейна сидит в кресле и гладит Лютика, устроившегося у нее на руках, то ли успокаивая его, то ли саму себя. А я смотрю, как Рогнар держит в пальцах стеклянный шприц, и внутри, в прозрачной трубке темнеет тонкая серебристо-лиловая нить, слишком живая для простой жидкости и слишком чужеродная для чего-то, что вообще должно существовать вне тела. Он смотрит на нее так, как всегда смотрел на все, что казалось ему редким и стоящим того, чтобы ради этого забыть о совести. И от этой мысли мне хочется вырвать шприц у него из рук, потому что он даже не подозревает, чье именно чувство держит сейчас между пальцами.

— Вколоть нужно прямо в сердце, — произносит он, поднимая на меня взгляд. — Не в вену, не в шею, не в руку. Только в сердце. Все просто.

Просто. Я мысленно усмехаюсь. Было бы просто, если бы речь шла не о Каине. Не о мужчине, который и без всяких признаний видит на моем лице каждую попытку что-то скрыть. С ним не бывает просто. Особенно когда речь идет о том, что должно коснуться его сердца.

Рогнар опускает руку со шприцем, и стекло коротко ловит серый утренний свет.

— Если успеете до того, как структура окончательно разойдется от хранения, шанс высокий. Если нет, он начнет распадаться, и тогда вы получите не возвращение, а бесполезный выброс.

— Сколько у нас времени? — спрашивает Ривен.

Рогнар пожимает плечом.

— Я стабилизировал его настолько, насколько смог. День. Может, полтора. Больше я бы не рассчитывал.

Полтора дня.

Ждать столько дней, пока алхимик закончит свою работу, чтобы потом получить в руки жалкие полтора дня и за это время успеть доехать до Каина, подобраться к нему и вколоть ему обратно его же чувство. Слишком мало. Просто чудовищно мало для того, от чего, кажется, теперь зависит вообще все.

Рогнар еще раз смотрит на шприц в своих пальцах.

— Одной этой ампулой можно было бы вылечить сотню больных хворью.

— Даже не думай, — я резко подаюсь вперед и вырываю шприц из его пальцев.

— Я лишь озвучил факт.

— Нет, — отрезаю я, крепче сжимая стекло, боясь, что он и правда может выхватить его обратно. — Ты озвучил мысль. И я слишком хорошо знаю, как у тебя мысли превращаются в решения.

Я опускаю взгляд на стекло в своей руке. Оно кажется невесомым и хрупким, слишком маленьким для того, сколько в нем сейчас держится. Сотня больных против одного Каина. Я даже мысли такой не допускаю. Для любого другого человека такой выбор, наверное, даже звучал бы правильно. Разумно. Почти благородно. Спасти многих вместо одного. Выбрать пользу, а не чувство. Выбрать жизни, а не его.

Но для меня здесь нет выбора.

— Смотри сюда внимательно, алхимик, — говорит Ривен, отлипая от окна и протягивая Рогнару книгу. — Ты получаешь дневник. Переводишь все, что там есть, и как только найдешь что-то полезное, сразу сообщаешь. Лейна будет при тебе и проследит, чтобы ты не решил вдруг исчезнуть вместе с половиной книги.

Рогнар поднимает на него взгляд, и в этом взгляде сразу проступает сухое раздражение человека, которого опять пытаются держать за вора еще до того, как он успел взять что-то в руки.

— Я и до этого не собирался исчезать и присваивать себе книгу, — говорит он, принимая дневник и поправляя край переплета двумя пальцами. — У вас слишком неправильное мнение обо мне.

— Я буду рядом и прослежу, — вставляет Лейна, поднимаясь с кресла. Лютик тут же спрыгивает с ее рук, мягко приземляясь на пол, и, подняв хвост трубой, неторопливо идет к Ривену. — Если ты хочешь и дальше получать от меня имфирион, ты сделаешь все как надо, — заканчивает она, наблюдая, как кот начинает довольно тереться о сапог Ривена.

Рогнар переводит на нее удивленный взгляд.

— Надо же. Уже и условия ставишь.

Лейна качает головой.

— Я просто хочу сама понять, что в этой книге такого. Если она и правда может что-то изменить, я хочу знать, что именно. Перемены сейчас нужны всем. И мне тоже.

Он щурится, слушая ее уже внимательнее.

— Вот как.

— Да, — отвечает она, складывая руки на груди. — Я устала прятаться от людей. Если в этой книге есть что-то важное, я хочу это знать. Сама.

— Я не беру на себя ответственность за то, что в этой книге может не оказаться ничего. Ни ответа. Ни чуда. Ни вашей великой перемены. Обычный дневник вполне может остаться обычным дневником, как бы вам ни хотелось обратного.

— Это уже не твоя забота, — вставляю я, пряча шприц в дорожной сумке. — Твоя забота перевести все, что сможешь.

Он поднимает на меня взгляд, но спорить не начинает. И хорошо. У меня уже нет желания слушать его сухие рассуждения о том, как мир редко дает людям и эридам то, на что они надеются.

Я перевожу взгляд на Ривена, который уже присел на корточки и гладит Лютика. Кот жмурится, довольно прижимаясь к его ноге. Кажется, в отличие от собак, эти звери куда проще относятся к эридам. Но в следующую секунду входная дверь открывается, и Лютик резко отшатывается от Ривена, шерсть на его спине встает дыбом, а хвост распушается в толстую щетку. Прижав уши, кот не сводит взгляда с вошедшего.

Я тоже оборачиваюсь.

На пороге стоит мужчина, слишком похожий на Рогнара. То же сухое вытянутое лицо, тот же тяжелый взгляд из-под бровей, только моложе и жестче. Светлые волосы растрепаны, на лице лежит усталость. Усмехнувшись краем рта, он медленно обводит взглядом комнату, задерживаясь на мне, на Ривене, на Лейне, и качает головой.

— Ну надо же. Для старика в отставке у тебя слишком оживленная жизнь, отец. Я смотрю, эридов в твоем доме уже стало больше, чем мебели.

— Тебе бы стоило быть им за это благодарным, Гарет, — сухо отвечает Рогнар. — Если бы не эриды, ты бы сейчас не стоял на ногах и не разгуливал по дому с таким лицом.

Я невольно замираю.

Благодарным.

Рогнар, который всю жизнь смотрел на нас как на материал для своих опытов, сейчас спокойно говорит своему сыну быть благодарным эридам. А потом до меня доходит.

Лекарство.

Я быстро перевожу взгляд на Гарета, уже совсем иначе всматриваясь в его лицо, в цвет кожи, в то, как он дышит, как твердо стоит на ногах. Не здоровый. Нет. Но и не такой, каким я его представляла после всех разговоров о Вороньей хвори.

— Значит… — произношу я, прежде чем успеваю остановить себя. — Лекарство помогло?

— Да. Симптомы ушли, — отвечает Рогнар, и в его голосе проступает сдержанная гордость. — Жар больше не возвращается. Крови в кашле нет. Слабость еще останется на какое-то время, но худшее позади. Я уже отправил небольшую первую партию в Арвалис. Хватит, чтобы проверить на других тяжелых случаях.

— Если хоть один слух пройдет о том, откуда ты…

— Не пройдет, — обрывает он меня резко, даже не дав договорить. — Я не идиот, эрида. Люди получают лекарство, а не объяснение. И так будет дальше.

Я еще несколько секунд смотрю на него. Верить Рогнару до конца я не могу, но сейчас мне приходится принять хотя бы это.

Я медленно выдыхаю, все еще не сводя с него взгляда.

— Рада, что лекарство помогло, — говорю я наконец, и эти слова даются мне тяжелее, чем должны. Потом я перевожу взгляд на Гарета, всматриваясь в него внимательнее, чем стоило бы. Пытаюсь прочесть в нем его имфирион. Он ощущается слабо, едва заметно, как легкий тусклый след на фоне того, к чему я привыкла рядом с Каином. Но даже так я чувствую в нем сопротивление. Будто он и правда благодарен за то, что выжил, но сама цена этого спасения все еще царапает его. Словно принять жизнь из рук отца для него уже трудно, а принять, что эта жизнь держится еще и на эридах, труднее вдвойне.

— Нам пора выдвигаться, — говорю я, повернувшись к Ривену.

Он коротко кивает, отпуская кота. Лютик тут же настороженно обходит Гарета по дуге, не сводя с него глаз, и только потом снова жмется ближе к Лейне. Рогнар уже раскрывает дневник, стараясь выглядеть так, будто делает мне одолжение и терпит все это через силу. Но я слишком хорошо вижу, что дневник ему интересен не меньше, чем мой имфирион.

Ривен распахивает дверь и отступает в сторону, пропуская меня.

Впереди Калдор. Город, с которого однажды все началось для меня. Город, где я была врагом и пленницей, а потом чем-то большим.

Теперь мне придется вернуться туда снова.

И я очень надеюсь, что не для того, чтобы там все и закончилось.

•✦•

Первый час мы едем так быстро, что говорить просто не выходит, и мне даже спокойнее от этого молчания. Снег на дороге уже стоптан, копыта не вязнут слишком глубоко, и потому можно гнать лошадей быстрее, не боясь, что они сорвутся на наледи или провалятся в рыхлый наст. Мимо мчатся сосны, время от времени сбрасывающие с ломких ветвей легкий пух снега. Холод режет лицо, капюшон все время тянет назад ветром, а я снова и снова прокручиваю в голове одну и ту же мысль. Как именно воткну шприц в сердце Каина. Как подойду к нему так близко, чтобы он ничего не понял раньше времени. Как вообще заставлю его не перехватить мою руку раньше, чем игла войдет под кожу. Может, дождаться момента, когда мы останемся наедине. Может, сказать правду сразу. Может, подойти к нему и сделать все так быстро, чтобы он просто не успел понять. Но каждый раз все упирается в одно и то же. Это Каин. Он теперь видит опасность раньше, чем она успевает обрести форму. Чувствует ложь по одному взгляду.

И все равно я должна это сделать.

На длинном спуске, где колея уходит между елями и становится совсем зыбкой, нам приходится придержать коней. Ривен первым натягивает повод, его конь коротко фыркает и переходит на более ровный шаг. Вместе с этой вынужденной медлительностью в нас обоих возвращается возможность говорить. Именно этого я и не хотела. Ривен едет рядом, сутуля плечи под плащом, и сначала долго молчит, но я знаю этот его вид слишком хорошо. Он что-то обдумывает. Что-то неприятное. И, конечно, решает сказать это именно сейчас.

— Ты уверена, что сейчас подходящее время, чтобы вернуть Каину… жалость?

Я даже не сразу понимаю, что именно слышу.

— Что?

Он ведет плечом, поправляя поводья.

— Я серьезно, Селина. Ты уверена?

— Это вообще не тот разговор, который я ожидала услышать от тебя.

— А зря, — отвечает он, наконец повернув ко мне голову. — Потому что разговор как раз очень вовремя. Просто посмотри на это трезво, Селина. Сейчас Каин именно такой, каким бывает идеальный правитель для своего времени. Холодный, быстрый, без колебаний, без сомнений, которые мешают добить и забрать свое. У него война на пороге, трон под вопросом, Веларрон в хаосе, а навстречу еще и эриды идут. При всем моем к нему сложном уважении, в таком состоянии у него сейчас как раз очень неплохие шансы удержать все это в руках.

Я смотрю на него несколько секунд, просто не веря, что он действительно говорит это вслух.

— Ты предлагаешь оставить его таким?

— Я предлагаю хотя бы подумать, — отвечает он спокойно, возвращая взгляд дороге впереди. — Потому что ты сейчас собираешься вколоть ему в сердце не просто чувство, которого ему не хватает в быту, а вещь, способную изменить способ, которым он принимает решения. И, может быть, в обычной жизни это было бы правильнее всего на свете. Но обычной жизни у нас сейчас нет. Если ты вернешь Каину жалость именно сейчас, в тот момент, когда ему, возможно, через несколько часов придется решать, кого убить первым…

Он не договаривает, но я и так слышу продолжение.

Если я сделаю это сейчас, я ударю по нему в самый неподходящий момент.

— Жалость не делает его слабым, — произношу я сквозь зубы.

Ривен коротко качает головой.

— Для тебя нет. А для человека, стоящего на пороге войны, это может оказаться именно тем, из-за чего дрогнет рука. Просто на секунду. А секунды иногда хватает, чтобы все рухнуло.

— Ты говоришь так, будто жалость это только слабость в бою, будто она годится лишь для мирных дней. А я говорю о другом. О том, что он уже сейчас делает вещи, которые в другом состоянии, возможно, не сделал бы вообще. Я хочу уберечь его от этого, чтобы он потом не жалел о содеянном.

Я перевожу взгляд вперед, на темную громаду Калдора, которая проступает уже между деревьями, и в груди у меня становится тесно от одной только мысли, сколько решений он уже мог принять, пока я ехала сюда.

Ривен мрачно усмехается, качнув головой.

— Ты сейчас говоришь так, будто жалость обязательно остановит его от худшего. Я не прошу тебя совсем оставлять его без этого, Селина. Я говорю только одно — может, стоит подождать? Хотя бы немного. Хотя бы до того момента, когда он не будет стоять посреди войны с троном в одной руке и мечом в другой.

Я зло усмехаюсь.

— А сколько тогда? День? Два? Еще одну войну? До того, как успеет натворить столько, что потом уже сам не сможет это вынести? Или до того, как кто-нибудь из нас просто не доживет до этого удобного момента? Еще один десяток трупов, после которых мы будем стоять и размышлять, ну вот теперь, наверное, уже можно вернуть ему то, что у него отняли?

Ривен резко выдыхает, уже собираясь ответить, но в следующую секунду что-то с острым, пронизывающим ударом врезается мне в спину. Меня швыряет вперед в седле, выдирая из груди хриплый звук.

— Селина!

У меня темнеет в глазах. Пальцы соскальзывают. Я успеваю только рвануться к сумке у бедра, вцепиться в нее обеими руками, и уже в следующую секунду сваливаюсь с седла, с размаху ударяясь головой об камень.

Нет, Селина, не закрывай глаза, думаю я отчаянно, пытаясь удержаться в сознании. Последнее, что я успеваю увидеть, это тяжелые сапоги, быстро приближающиеся по снегу, темный край плаща, и Ривен, уже спрыгивающий с лошади с мечом в руке.

— Не смей к ней приближаться!

Потом все проваливается в темноту.

•✦•

Сначала я просто чувствую, как что-то острое и горячее впивается мне в спину, так, что каждый вдох отзывается новой вспышкой под лопаткой. Потом приходит тяжесть в руках. Я пытаюсь шевельнуться и только тогда понимаю, что они скованы за спиной. Веревка режет запястья, а под щекой вместо снега ощущается обшарпанный, деревянный пол.

Я медленно открываю глаза, щурясь от тусклого света, падающего из маленького окна. Комната плывет, потом собирается в одно: низкий потолок, закопченные балки, каменный стол у стены, очаг, запах сырости, старого дерева и крови. Моей крови. Я чувствую ее на спине, уже остывшую и липкую под одеждой.

Меня подстрелили стрелой, притащили сюда и связали.

Зачем? Кто? Как давно?

Мысли дергаются, не успевая складываться во что-то ровное. Я пробую подняться, тут же морщась от боли, и только теперь, сквозь плывущий перед глазами полумрак, замечаю Ривена.

Он лежит у стены, тоже связанный, с растрепанными волосами, закрывающими лицо. Я смотрю на него, не дыша, и успеваю уже подумать самое страшное, но в следующую секунду вижу, как его плечо едва заметно поднимается. Потом еще раз.

Жив.

— Ривен, — зову я хрипло.

Он не шевелится.

Я рвусь всем телом, пытаясь перевернуться, подтянуться к нему, дотянуться хоть как-то, но в спине тут же вспыхивает боль от стрелы, и я только задыхаюсь, беспомощно сжав зубы.

— Не дергайся. — Сбоку раздается голос, пропитанный ленивым злорадством, и я резко оборачиваюсь, встречаясь взглядом с Илиаром. Он стоит в дверном проеме, склонив голову, и смотрит на меня неподвижным взглядом.

— Не самая приятная встреча, — выговариваю я, даже не удивляясь его появлению в мире живых.

— А для меня очень даже приятная, — отвечает он, делая шаг в комнату, и в его фиолетовых глазах появляется нетерпение. — Я слишком долго ждал этого момента, Селина.

— Что с ним? — спрашиваю я, переводя взгляд на Ривена.

Илиар раздраженно ведет плечом.

— Ты бы лучше о себе подумала. У тебя, если что, стрела в спине.

— Что. Ты. С ним. Сделал.

Он смотрит на меня еще пару секунд, нарочно не отвечая. Тянет время, мучая меня этим молчанием, и я слишком хорошо вижу, что ему это нравится.

— Жив твой Ривен. Пока что. Дрался упрямо, даже жалко стало. Правда, ненадолго. А вот ты, Селина… Ты умирать быстро не будешь.

Он подходит еще ближе, потом наклоняется и берет меня пальцами за подбородок, вынуждая смотреть прямо на него. Я дергаюсь, но хватка у него крепкая, так что мне остается только зло смотреть ему в лицо.

— Я слишком долго представлял, как это будет, — говорит он, не сводя с меня глаз. — И каждый раз я думал, что убью тебя быстро. Правда. Думал, хватит одного удара. Но потом вспоминал, как ты столкнула меня в озеро и смотрела, как я тону. Так что нет, Селина. Просто смерти у тебя не будет. Сначала я хочу, чтобы ты почувствовала хоть часть того, что тогда чувствовал я. Хочу, чтобы ты кричала. Хочу, чтобы ты молила. А потом… потом я закончу то, что начал.

— А ты все такой же, — выговариваю я, тяжело дыша. — Вместо того чтобы идти к тому, кто отдал приказ, ты пришел ко мне. Вцепился в меня только потому, что я его исполнила. На большее у тебя смелости не хватило?

Улыбка медленно сходит с его лица, а пальцы на моем лице сжимаются сильнее.

— Замолчи.

— Почему ты не сказал все это Эзару? — продолжаю я. — Или с ним ты не такой смелый? Со мной проще, да? Я связана. Ранена. Валяюсь на полу. Очень удобная месть.

— Я сказал, замолчи, — бросает он и в следующую секунду бьет меня по лицу, так что голова дергается в сторону. — Эзар всегда ценил тебя больше других, — выговаривает он уже жестче, наклоняясь ближе. — Стоило ему только сказать, и ты уже бежала исполнять любое его слово, как его подручная псина.

Он снова замахивается и бьет меня уже сильнее, так что губа трескается и во рту проступает металлический привкус крови. И хуже всего то, что в этом он прав. Эзар говорил, а я делала. Я привыкла не спорить и выполнять, потому что в Луциоре отказаться выполнять требование Верховного значило самой однажды оказаться на той скале.

Илиар хватает меня за воротник, рывком подтягивая к себе.

В этот момент у стены слышится хриплый вдох. Я резко поворачиваю голову, насколько могу, и вижу, как Ривен приходит в себя, щурясь и пытаясь собрать взгляд. На скуле у него засохла кровь, волосы лезут в лицо, но в глазах уже проступает раздражение.

Илиар тоже замечает это и усмехается.

— Замечательно, успел на самое интересное, — произносит он, не отпуская меня.

— Эзару это не понравится, — хрипит Ривен. — Если ты убьешь Селину, он тебя сам потом разорвет. Так что отпусти ее, пока не поздно.

— У Эзара сейчас своих забот хватает. Ему не до Селины.

Ривен щурится, глядя на него снизу вверх.

— И ты, значит, решил, что можешь делать что хочешь?

— Я решил, что наконец могу закончить одно старое дело, — отрезает Илиар, снова сжимая ворот у меня на груди, заставляя смотреть на него. — И никто мне в этом не помешает.

Он резко отпускает меня, так что я лечу на пол. Щека с размаху ударяется о доски, во рту сразу становится еще больше крови. Я только успеваю судорожно втянуть воздух, пытаясь перевернуться хоть немного, как Илиар уже оказывается сзади. Опустившись рядом, он без спешки кладет ладонь мне между лопаток, прямо туда, где торчит стрела, и резко прокручивает древко в ране.

Из меня вырывается крик.

Боль проходит по спине такой горячей волной, что меня буквально выгибает на полу, а связанные за спиной руки только мешают, не давая даже толком дернуться или закрыться. Я утыкаюсь лбом в доски, хватая ртом воздух, и все равно не могу заглушить этот звук.

Илиар наклоняется ниже, почти к самому уху.

— Это ведь всего лишь боль, Селина. Ты же у нас всегда терпеливая. Всегда сильная. Всегда выше всех.

Он крутит еще раз, уже медленнее, нарочно растягивая это на несколько бесконечных секунд. Я задыхаюсь, чувствуя, как по спине течет свежая кровь, и сжимаю зубы так сильно, что начинает дрожать челюсть.

— Хватит! — резко бросает Ривен. — Тронешь ее еще раз, и я сломаю тебя об эти доски!

— Тебя я уже сломал, — отзывается Илиар. — И ее сломаю тоже. Потом у вас будет сколько угодно времени лежать рядом и жалеть друг друга.

— Ты сам-то себя слышишь? — Ривен сплевывает кровь. — Стоишь тут, трясешься от своей обиды и все еще думаешь, что это делает тебя страшным. Но пока что я вижу только одного эрида, который бьет раненую и связанную женщину, потому что больше ни на что не хватает. Думаешь, если будешь мучить ее у меня на глазах, станешь от этого опаснее? Нет. Ты как был мелочным, так и остался.

В следующую секунду Илиар резко выдергивает стрелу у меня из спины и небрежно швыряет ее в сторону. Я глотаю ртом воздух, видя, как он делает шаг к Ривену.

— Следи за языком.

— А то что? — бросает Ривен сразу. — Еще постоишь тут, расскажешь, как долго ждал этого дня? Я уже понял. Тебе очень обидно. Поздравляю.

Ривен смотрит только на Илиара. Злой, бледный, избитый, связанный, и все равно смотрит так, будто это не он сидит у стены, а Илиар загнан в угол.

Илиар делает шаг к нему.

— Ты нарываешься.

— Нет. Это ты здесь нарываешься. Потому и бесишься, что сам понимаешь, как жалко выглядишь.

— Заткнись.

Лицо у Илиара темнеет, и только теперь я понимаю, что делает Ривен. Он специально тянет его внимание на себя, уводя от меня. В следующую секунду тот бьет его ногой в живот. Ривен резко сгибается, с хрипом втягивая воздух, но даже не вскрикивает. Только жмурится на миг, пережидая боль, а потом поднимает голову обратно.

— Вот. Это ты умеешь, — выдыхает он. — По лежачим.

— Я тебе сейчас ребра вколочу в позвоночник, — шипит Илиар, наклоняясь к нему, и бьет его еще раз, уже сильнее.

Глухой удар звучит тяжело в тесной хижине. Я понимаю, что нужно что-то делать. Срочно. Преодолевая боль, я медленно приподнимаюсь на колени и осторожно двигаю запястьями, проверяя, как именно они стянуты. Обычная веревка, хорошо затянутая, уже влажная от крови. Если тереть долго и правильно, она может поддаться. Удерживаясь на коленях, заставляю себя смотреть по сторонам. Пол. Стол. Скамья. Кочерга у камина. Осколок глиняной кружки под лавкой. Ножи слишком далеко. Я перевожу взгляд на каменный стол за спиной и сразу завожу руки за спину так, чтобы веревка легла на грубый угол камня.

Илиар снова замахивается ногой на Ривена, и именно в этот момент я начинаю медленно приподниматься на коленях и тереть веревкой о грубый камень стола.

— И это все? — хрипло бросает Ривен. — Ты столько лет ждал, чтобы пинать связанных?

Илиар хватает его за волосы и резко тянет голову назад.

— Замолчи.

— А то что? Еще раз ударишь? Давай. Пока ты только подтверждаешь все, что я сказал.

— Ты, видимо, очень хочешь сдохнуть первым.

Я вижу, как у Илиара дергается челюсть, а я в это время продолжаю разрывать веревку. Главное, чтобы он не смотрел на меня, но именно в этот момент Илиар оборачивается ко мне. У меня внутри все резко обрывается. На миг мне кажется, что он уже все понял. Что сейчас посмотрит на мои руки и сразу догадается, что я пытаюсь сделать. Я замираю, не дыша, готовая в ту же секунду снова рухнуть на пол и сделать вид, будто просто не удержалась от боли. Но его взгляд уходит в сторону, в угол комнаты, и я тоже поворачиваю голову вслед за ним и вижу мою сумку лежащую на скамье.

У меня внутри все холодеет.

Илиар подходит к ней и поднимает за ремень, будто все это время только ждал подходящего момента, чтобы вернуться именно к ней. Потом оборачивается к нам, легко качнув сумкой в руке, и переводит взгляд с нее на меня.

— Пока вы оба валялись без сознания, — говорит он спокойно, — я успел найти в твоих вещах кое-что очень интересное. Он расстегивает сумку, не отводя от меня глаз, и запускает руку внутрь. — Сначала я думал, что вы так несетесь в Калдор, чтобы сдать Мирель, сообщив, что она выдвигается туда с нашим войском. Потом понял, что нет. Слишком уж крепко ты вцепилась в эту вещицу, когда падала с лошади.

Илиар вынимает из сумки стеклянный шприц, подносит его ближе к лицу, разглядывая тонкую серебристо-лиловую нить внутри.

— Что это такое, Селина?

Я молчу.

— Нет, правда. Я хочу услышать. Ты тащишь с собой какую-то дрянь в стекле, и мне теперь очень хочется понять, что именно у тебя тут спрятано. Лекарство? Яд?

— Положи обратно, — требую я.

— Ну конечно. Теперь точно не положу.

Он небрежно отбрасывает сумку в сторону, потом подходит ко мне ближе, запрокидывает мне голову, и подносит шприц к лицу.

— Я все равно узнаю, вопрос только в одном. Ты скажешь сама сейчас или сначала мы потратим время на твою боль?

— Мучайся от любопытства, потому что я ничего не скажу, — выговариваю я, глядя ему в лицо.

Он вздыхает, утомленный моим упрямством.

— Какая ты все же верная. Даже сейчас. Это для твоего короля?

Он проводит иглой по моей щеке, и останавливает ее у самой губы. Я дергаюсь от этого холодного прикосновения, но молчу.

— Значит, для него, — решает он сам. — И что тогда? Ты везешь ему спасение? Лекарство? Или, наоборот, то, чем хотела убить?

— Ты слишком много о себе возомнил, если думаешь, что я стану тебе что-то объяснять.

Илиар несколько секунд смотрит на меня молча, потом очень медленно переводит взгляд со шприца на Ривена, и в лице у него проступает та самая мерзкая, ленивая мысль, от которой у меня внутри сразу все холодеет.

— Может, мне просто вколоть это ему? — произносит он, покачивая шприц между пальцами.

— Только попробуй.

— Тогда говори. Что это? Для кого? И не вздумай кормить меня ложью. Потому что если ты сейчас промолчишь, я вколю это ему и посмотрю, что будет. А если он сдохнет, значит, сдохнет. Если выживет и начнет корчиться, тоже интересно. В любом случае я узнаю больше, чем знаю сейчас.

Илиар отпускает меня и снова возвращается к Ривену. Подойдя вплотную, он хватает его за волосы и сильно тянет голову назад, открывая шею. Ривен резко рвется вперед, насколько позволяют веревки, и Илиар тут же касается острой иглой его кожи.

— Сиди смирно.

— Селина, молчи, — бросает Ривен сквозь зубы, не сводя глаз с иглы.

У меня внутри все срывается в одну страшную, рвущую мысль. Если я скажу, чье это и что это, он либо разобьет его у меня на глазах, либо вколет Ривену просто чтобы посмотреть, как сработает. Если промолчу, он сделает то же самое без всякой уверенности, просто из злости и интереса.

Проклятье.

— Считаю до трех, — произносит Илиар. — Раз.

У меня внутри все резко сжимается, будто комната вдруг становится меньше. Я вижу только иглу у шеи Ривена, и не могу отвести взгляд, потому что стоит мне моргнуть, как он вколет это ему раньше, чем я успею хоть что-то сделать. Мысль мечется в голове, цепляясь то за ложь, то за попытку потянуть время, то за безумную надежду, что он просто блефует, хотя по его лицу я уже понимаю, что никакого блефа здесь нет. Он сделает это с удовольствием, с холодным любопытством, а потом еще и будет смотреть, как я ломаюсь.

— Два.

По телу проходит мелкая дрожь, и я ненавижу себя за этот страх, за то, что он наверняка все это видит. Сказать правду нельзя. Солгать тоже нельзя. Промолчать страшно. Заговорить еще страшнее. Что бы я сейчас ни сказала, Илиар уже не отпустит ни нас, ни шприц. Я резко втягиваю воздух, и в этот момент внутри меня что-то ломается окончательно. Отчаяние поднимается такой тяжелой, горячей волной, что сердце, скованное льдом, вдруг начинает колотиться с бешеной силой, желая вырваться из груди и разнести все вокруг. Я понимаю, что если дам этой силе прорваться наружу, все повторится снова. Мои собственные чувства лягут на них, усилившись во много раз, и это убьет их обоих.

Я сжимаю зубы, стараясь удержать силу. Это больно так, что меня начинает трясти.

— Селина, что с тобой? — спрашивает Ривен, подмечая мое состояние.

Я не отвечаю, сильнее стискивая челюсть. В прошлый раз, на поле боя, я не понимала, что со мной происходит. Тогда все хлынуло наружу само, сметая все вокруг, и я даже не успела осознать, что именно выпустила из себя. Теперь знаю и потому обязана удержать эту силу и направить ее только на Илиара.

Я смотрю на него, цепляясь за эту цель. Лед вокруг сердца трескается сильнее, пропуская через меня то черное, тяжелое чувство, которое все это время жгло изнутри.

Илиар сначала просто замирает. Его лицо резко меняется, пальцы на шприце судорожно сжимаются. Взгляд дергается. Он хмурится, втягивая воздух, потом еще раз, уже тяжелее, и игла у шеи Ривена отходит в сторону, потому что рука у него начинает дрожать.

— Что… — выговаривает он с хрипом, морщась и резко сглатывая. — Что со мной…

Он делает короткий вдох, собираясь сказать что-то еще, но вместо этого сгибается пополам, вцепившись рукой себе в грудь. Мое собственное отчаяние ложится в него все глубже, медленно ломая изнутри. Я перевожу взгляд на Ривена и сразу вижу, что его все-таки тоже задело. Не так сильно, как Илиара. Он резко бледнеет и на секунду жмурится.

— Нет… — выдыхает Илиар уже совсем иначе, срываясь на что-то жалкое. — Нет, я не хочу… не так… Я не должен был там остаться. Я не хотел… я не хотел быть там один… ты смотрела, как я тону…

Шприц выскальзывает из его пальцев, но я успеваю подставить ногу, смягчая падение и не давая стеклу с размаху удариться о пол. Илиар уже отступает на шаг, потом еще на один, упираясь спиной в стену, и обеими руками вцепляется себе в голову, сжимая пальцами виски.

— Нет… хватит… убери это… я не хочу… не снова… я не один, я не один… нет…

Я снова завожу веревку на запястьях к каменному краю и начинаю быстро тереть ее о край каменной ножки стола. Грубые волокна впиваются в кожу, сдирая ее до жжения.

Илиар стонет, сползая по стене, и его плечи мелко трясутся, как от холода.

— Нет… я не хочу обратно… — хрипит он, ударяя затылком о камень и тут же хватаясь за волосы.

Веревка наконец поддается с резким треском. Я выдергиваю руки, хватаю шприц, и, не вставая, ползу к низкому столику у камина, где лежит нож. Хватаю его, возвращаюсь к Ривену и одним движением перерезаю веревки на его руках и ногах. Он тяжело морщится, но сразу собирается, поднимая на меня мутный взгляд.

— Шприц цел?

— Да. Поднимайся. Надо бежать.

Я быстро тяну его вверх, помогая подняться с пола. Он шипит от боли, но встает, пошатываясь, и сразу смотрит на Илиара. Тот стоит на коленях, согнувшись, и сдавленно стонет, вцепившись пальцами в голову.

— Селина… — хрипло выговаривает он, сам уже не понимая, что говорит. — Убери это… пожалуйста… я не хочу туда… я не хочу обратно…

— Мы не должны оставлять его так, — говорит Ривен, тяжело переводя дыхание.

— Я не могу это остановить, — отвечаю я быстро.

— Нет, Селина. Ты не поняла. Его нужно убить.

Я замираю.

— Нет.

— Да. Именно сейчас. Пока он не может сопротивляться, пока мы еще живы и пока у тебя в руках есть шанс уйти отсюда без него за спиной.

Я невольно смотрю на Илиара. На поле боя все было иначе. Тогда те, кого накрывало моей силой, захлебывались болью, будто их изнутри рвали на части сразу все чувства, которые я в них вталкивала. Но сейчас Илиар не умирает. Его корежит так, будто он провалился в собственную боль и теперь не может из нее выбраться. И я понимаю, что не могу позволить убить его вот так.

Я качаю головой, уже чувствуя, как внутри все снова начинает сжиматься, только теперь по-другому.

— Нет, Ривен. Я не стану.

Он смотрит на меня еще секунду, потом резко протягивает руку.

— Ты нет, а я стану.

Я сразу отступаю. Он хватает меня за запястье, пытаясь выдернуть нож из пальцев, но я сжимаю рукоять сильнее и резко выворачиваюсь, уходя в сторону. Боль в спине тут же простреливает так, что в глазах темнеет, но я все равно не отпускаю. Еще секунда, и мы уже почти сцепляемся из-за этого ножа, слишком измотанные, чтобы говорить спокойно.

— Отдай, Селина.

— Нет.

Я резко дергаю руку на себя, вырываясь из его хватки, и сразу иду к двери. Не оглядываясь, просто толкаю ее плечом и выхожу наружу, в холодный воздух, который после душной хижины кажется болезненно чистым, но легче мне не становится. Я делаю еще несколько шагов от дома, направляя легкий поток имфириона туда, где в спине зияет глубокая рана, ровно столько, чтобы кровь перестала литься так сильно. На большее у меня сейчас нет сил.

За спиной хлопает дверь. Ривен выходит следом.

— Что с тобой, Селина? — спрашивает он, подходя ближе. — Ты бы раньше даже не задумалась. Просто добила бы его и все. А теперь что? Если он очухается, он снова пойдет за тобой. И за мной тоже. Ты это понимаешь?

Я медленно поворачиваюсь к нему. В спине тупо ноет, по телу идет слабость, а в груди поднимается уже совсем другая боль.

— Понимаю, — говорю я тихо. — Но я не стану бить лежачего. Ты сам только что говорил ему это в лицо.

Ривен зло выдыхает, морщась и делая еще шаг ближе.

— Это другое, и ты сама это знаешь. Он хотел убить. Не припугнуть. Не остановить. Убить. Тебя, меня, обоих. И если ты оставишь его в живых, он вернется к этому сразу, как только сможет снова встать на ноги.

Я отвожу взгляд, пальцы сами поднимаются к груди, туда, где под тонкой тканью тяжело бьется сердце, окончательно оттаявшее. Ривен сразу замечает это движение. Он смотрит на мою руку, потом поднимает взгляд на лицо.

— Это все из-за него? — спрашивает он уже тише. — Из-за сердца?

Я усмехаюсь, но ничего не говорю. И так понимаю, к чему он ведет. Ривен снова хочет сказать, что с этим сердцем я стала слишком мягкой и сентиментальной. Слабой, как сказал бы Эзар. Может, и так.

Я медленно опускаю руку, все еще чувствуя под ладонью этот тяжелый, живой стук.

— Договаривай. Раз уж начал, — произношу я спокойно.

Ривен смотрит на меня внимательно, уже без прежней злости, но с тем упрямством, которое я слишком хорошо знаю.

— Я не хочу сказать, что ты слабая.

Я чуть приподнимаю бровь.

— Правда?

Он раздраженно ведет плечом, тут же морщась от боли.

— Да, правда. Я хочу сказать, что теперь ты медлишь там, где раньше уже все решила бы. Думаешь о том, о чем раньше даже не стала бы думать. И это может нас убить.

— Тогда нам нужно поторопиться и уйти отсюда, — говорю я, обрывая этот спор раньше, чем он снова пойдет по кругу.

Ривен смотрит на меня еще секунду, потом кивает и молча идет рядом, когда я сворачиваю на тропу. Идти тяжело. Спина тянет с каждым шагом, слабость гуляет по телу волнами, но я держу ровный темп, не желая оставаться рядом у той хижины ни на миг дольше. Лес вокруг тихий, снег под ногами местами скрипит, местами проваливается, а у меня в голове все еще шумит после того, что происходило.

Ривен сначала молчит, только дышит тяжело, временами морщась от боли. Я вижу краем глаза, как он держится за бок, как упрямо идет рядом, хотя ему тоже досталось не меньше.

— Почему ты раз за разом жертвовал собой, спасая меня? — спрашиваю я быстро, наблюдая краем глаза за его реакцией.

Ривен косится на меня, будто не веря, что я правда спросила это вслух.

— Серьезно? Сейчас?

— Сейчас.

Он хмыкает и переводит взгляд обратно на тропу.

— Ты умеешь выбирать момент. Нас только что чуть не прирезали, мы оба еле ползем, а тебе вдруг захотелось устроить разговор по душам.

— Не уходи от ответа.

— А я именно это и собираюсь сделать.

Я молчу, продолжая смотреть на него. Он чувствует это, коротко фыркает, потом качает головой, уже понимая, что так просто не отделается.

— Без тебя я бы давно сдох от скуки в Луциоре. А с тобой хотя бы всегда был шанс, что день закончится плохо, зато не скучно.

— То есть это все ради развлечения?

— Конечно, — бурчит он. — Очень люблю получать стрелы, ножи и сапоги под ребра. У меня просто странные способы отдыхать.

— Тогда, у обрыва… ты ведь толкнул меня не просто так, — говорю я тише. — Чтобы в меня болты не полетели. Ты ведь знал, что я упаду на дерево?

Ривен не отвечает сразу. Только щурится, глядя вперед, и лицо у него на секунду становится совсем другим, без привычной усмешки и колкости.

— Это был не расчет, Селина. Не красивый план. Просто времени не было, — отвечает он, не глядя на меня. — Либо столкнуть тебя вниз и надеяться, что тебе повезет больше, чем нам обоим наверху, либо оставить рядом и смотреть, как в тебя входят болты. Я выбрал то, что хотя бы давало тебе шанс.

У меня внутри все резко сжимается, и сердце, еще минуту назад тяжело бившееся под ребрами, вдруг замирает на один короткий миг.

— А себе?

Ривен смотрит вперед, но я вижу, как взгляд у него уходит куда-то мимо леса, будто он уже не здесь, а снова там, на краю того обрыва. Вижу, как он вспоминает тот миг, когда веларронцы зажали нас у края. Как он толкнул меня вниз. Как сам остался наверху под поднятыми арбалетами. Как в него вошли два болта, один в плечо, другой в грудь. Как земля ушла из-под ног и он сам полетел следом в пустоту.

Потом он коротко усмехается, все так же не глядя на меня.

— А себе я тогда ничего не выбирал.